jan_pirx: (Condor)

parizh_ogn

    ПАРИЖСКІЕ ОГНИ

(Отъ нашего парижскаго корреспондента)

1.

Были, естъ и будутъ чуткіе вдумчивые журналисты, никогда не напечатавшіе ни одной строчки,

Одинь изъ такихъ журналистовъ предо мною: моя собесѣдница графиня дю Луаръ. Она «высмотрѣла» и привезла съ собой изъ Испаніи то, что «просмотрѣли» именитые профессіоналы такихъ газетъ, какъ «Журналь», «Матенъ», «Аксіонъ Франсезъ», «Журъ», «Либерте», «Грингауръ», «Кандидъ», «Же сюи парту», «Эпокъ» и... не перечислишь всѣхъ...

— ...Да, испанская женщина, — и велика ея въ этомъ заслуга — силою своего сердца, силою своего патріотизма разрушила тѣ соціальныя перегородки, тотъ архаическій пережитокъ, которые крѣпко держались въ дореволюціонной Испаніи... Ничто такъ не сближаетъ, какъ вмѣстѣ выплаканныя слезы, какъ совмѣстное страданіе... Нѣсколько лѣтъ назадъ, Боже мой, до чего безконечно далеки другъ отъ друга были какая-нибудь испанская грандесса и кастильская крестьянка... У одной знатность, богатство, почести. У другой — тяжкій трудъ и безпросвѣтная бѣдность... И та «одна» не думала объ этой «другой»... Увы такъ было... Посмотрѣли бы, какъ теперь... Душа радуется!.. Насмотрѣлась я за эти пять поѣздокъ!.. И это не только отрадныя исключенія. Это правило. Весь тылъ работаетъ для фронта, думаетъ о фронтѣ, живетъ имъ... Весь тылъ покрытъ мастерскими. Въ этихъ мастерскихъ шьютъ теплое бѣлье для бойцовъ, форменное платье... За длинными столами сидятъ вперемѣшку жены крестьянъ, солдатъ и рабочихъ съ женами богатыхъ коммерсантовъ, маркизовъ, графовъ и грандовъ...

Проворно мелькая иглою, крестьянка изъ Наварры нѣтъ-нѣтъ и вздохнетъ, молитвенно помянетъ Пречистую Дѣву... У нея, у этой крестьянки, одинъ сынъ убитъ, другой раненъ, третій съ отцомъ сражается подъ Эстрамадурой. А рядомъ съ этой деревенской наварркою — пожилая маркиза изъ Севильи, — я ее лично знаю, — всѣ три сына ея легли въ бояхъ... Сколько трогательнаго взаимнаго участія выявляютъ въ безконечныхъ бесѣдахъ эти женщины... Жадно ловятъ другъ у друга вѣсти оттуда, вѣсти о близкихъ... Сліяніе полное... сліяніе не только словесно-сочувственное. Грандессы и купчихи широко помогаютъ и отдѣльнымъ семьямъ, и организаціямъ, и арміи... Увидите: новая, въ невѣроятныхъ испытаніяхъ и мукахъ выстраданная Испанія уже не будетъ кастовой. Она будетъ демократической, но не въ опошленно-сектантскомъ значеніи слова, а въ христіанско- человѣческомъ...

2.

Я мать. У меня двадцатилѣтній сынъ. Богъ далъ ему счастливую безмятежную юность... Несмѣтное число испанскихъ мальчиковъ не знаетъ этой безмятежной юности, съ ея заботами, радостями, ученіемъ... Они всѣ добровольно, да что добровольно, неудержимо хлынули на фроитъ... Нѣкоторые вмѣстѣ съ отцами и дѣдами, другіе осиротѣвшіе, — въ одиночку... Дѣти еще... Имъ, какъ воздухъ, нужно материнское ободреніе, нужна материнская ласка... Я, какъ могла, какъ умѣла, старалась дать имъ эту материнскую ласку... Помню — никогда не забыть! — въ горахъ подъ Теруэлемъ, почти у самыхъ позицій, одаривали мы бойцовъ папиросами и табакомъ... Это для нихъ самое драгоцѣнное... Этого именно не хватаетъ... Тогда, какъ ѣды и вообще продовольствія, сколько угодно!.. Избытокъ бѣлаго хлѣба раздаютъ населенію и плѣннымъ. Да, такъ подходитъ юный фалангистъ. Юность его, всматриваясь, угадываете по дѣтскимъ глазамъ. Первое же впечатлѣніе — бородачъ... «Бородачу» же этому самое большее семнадцать лѣтъ... И въ такомъ несоотвѣтствіи съ глазами — густая заросшая борода — кажется приклеенной театральной... Беретъ онъ изъ моихъ рукъ пакетъ съ табакомъ, смотритъ на меня, а коричневые, обвѣтренные, огрубѣвшіе отъ тяжелой винтовки пальцы дрожатъ.... Дрожатъ отъ волненія, отъ избытка чувсгвъ... И вдругъ на длинныхъ рѣсницахъ большихь черныхъ глазъ выступили крупныя, крупныя слезы... Такія чистыя, такія дѣтскія... Такъ много хотѣлось ему сказать, такъ хотѣлось поразспросить о его семьѣ... Но... Во-первыхъ, у самой подступило къ горлу удушье, а во-вторыхъ... побоялась... Побоялась услышать въ отвѣтъ самое страшное... Нѣтъ, буквально нѣтъ ни одной испанской семьи не осиротѣвшей... Семьи безъ кровавыхъ жертвъ, безъ траура... Почемъ знать... Можетъ быть и у него... Я молча благословила мальчика-воина съ дѣтскими глазами и съ бородою мужчины.

Что съ нимъ?.. Живь ли?..

Read more... )

*

Мечта Бориса фонъ Людингаузена осуществилась: на испанскомъ фронтѣ онъ воюетъ плечомъ къ плечу въ содружествѣ съ испанскими рифами....

Объ этомъ въ слѣдующій разъ какъ-нибудь...

МАТА Д'ОРЪ [Николай Николаевич Брешко-Брешковский]

jan_pirx: (Condor)

parizh_ogn

      ПАРИЖСКІЕ ОГНИ

(Отъ нашего парижскаго корреспондента)

1.

Великій поэтъ однажды обмолвился не совсѣмъ удачной строчкою. И — даже совсѣмъ неудачной.

Не въ смыслѣ формы, конечно...

Вотъ она:

Бѣжали робкіе грузины...

Грузины всегда были народомъ воинственнымъ. Особенно же верхи дворянства. Вспомните цѣлый рядъ русскихъ войнъ за Россію. Вспомните: грузины всегда и вездѣ доблестно дрались...

А на минувшей Великой войнѣ эта неосторожная, скажу больше, оскорбительная строка нелѣпо и глупо отняла жизнь... Жизнь отважнаго и прекраснаго офицера. Грузинъ. Князь Казбекъ. Александръ Македонскій ломился въ ущельѣ, — ворота въ Грузію, и предки князя Казбека не пустили его, завоевавшаго половину «видимой» вселенной...

На австрійскомъ фронтѣ потомокъ тысячелѣтнихъ предковъ своихъ сидѣлъ въ окопѣ. Непріятель остервенѣлымъ и пулеметнымъ огнемъ обстрѣливалъ русскія позиціи.

Офицеръ, однополчанинъ Казбека и сосѣдъ по «укрытію», иронически продекламировалъ:

Бѣжали робкіе грузины...

Казбекъ вскочилъ съ засверкавшими глазами, схватился за револьверъ. Сдержавъ свой гнѣвъ, — никто не успѣлъ схватить его, удержать, — однимъ прыжкомъ очутился на брустверѣ. Скрестивъ на груди руки, подставилъ себя свинцовому ливню... Черезъ нѣсколько секундъ упалъ, «разрѣзанный» пулеметной очередью...

Насмѣшникъ рыдалъ надъ его трупомъ. Увы, еще случая не было, чтобы самыя покаянныя слезы. могли кого-нибудь воскресить...

2.

Немногочисленна грузинская колонія Парижа. Ея мужское населеніе. Не болѣе двухсотъ человѣкъ, пожалуй. Эти «приблизительные» двѣсти выдѣлили около тридцати грузинскихъ бойцовъ на испанскій фронтъ, влившихся въ ряды генерала Франко...

Часть ихъ полегла и подъ Бильбао, и подъ Теруэлемъ, и въ стремительномъ движеніи къ Средиземному морю. Часть переранена, часть продолжаетъ исполнять воинскій долгъ свой и только трое находятся въ Парижѣ.

Эти трое: князь Алекъ Амилахвари, князь Мерабъ Джорджадзе и князь Вачнадзе...

Амилахвари. Шестьдесятъ лѣтъ. Пажъ. Императорскій конвоецъ и полковникъ Кабардинскаго полка Дикой Дивизіи... Послѣ безпрерывныхъ пиренейскихъ боевъ въ теченіе двухъ лѣтъ, пріѣхалъ въ Парижъ отдохнуть.

Мерабъ Джорджадзе, совсѣмъ молодой человѣкъ, понесшій тяжкія раненія, уже не въ силахъ былъ вернуться на позиція. Приблизительно въ такихъ же усдовіяхъ очутился и молодой Вачнадзе.

Всѣ трое получили приказъ немедленно покинуть не только Парижъ, но и вообще, Францію.

Амилахвари вернулся въ Испанію.

Вачнадзе уѣхалъ въ Германію...

Джорджадзе доставленъ былъ жандармами на границу Великаго герцогства Люксембургскаго... Такъ сказать на «волю Божью»...

«Мы свое дѣло сдѣлали, а ты — выдыбай какъ знаешь и какъ можешь»...

На границѣ слѣды двадцатишестилѣтняго грузинскаго ветерана, еще бы не ветерана, пять раненій! — теряются...

Вторая глава этого маленькаго батально-эмигрантскаго романа...

Read more... )

МАТА Д’ОРЪ. [Николай Николаевич Брешко-Брешковский]

jan_pirx: (Condor)
zagoskin_s

На этотъ разъ прогулка моя была грустнѣе обыкновеннаго; я пришелъ проститься съ этой рощею. «Быть можетъ», думалъ я, садясь на скамью подлѣ бесѣдки, «быть можетъ, завтра взойду я на корабль, который умчитъ меня за тридевять земель, въ другую часть свѣта; быть можетъ, я навсегда разстанусь съ Европою и забуду даже, что на ея сѣверѣ есть могучее царство, которое я называлъ нѣкогда моимъ отечествомъ... Забуду!... Да развѣ это возможно? Да развѣ кровь, которая течетъ въ моихъ жилахъ — не русская кровь?.. О, нѣтъ, нѣтъ! Никогда не перестану я любить тебя, мое отечество! Мысль о твоемъ могуществѣ и величіи будетъ всегда наполнять радостію мою душу. Гдѣ-бы я ни былъ, хотя на краю свѣта, но пока живъ, я стану за одно, и горевать, и радоваться вмѣстѣ съ тобою; твоя честь—моя честь, твоя слава—моя слава. Гдѣ-бъ я ни былъ, вездѣ злодѣй и хулитель моей родины найдетъ во мнѣ врага, вездѣ протяну я братскую руку тому, кто скажетъ доброе слово о святой Руси.

Read more... )
jan_pirx: (Default)

                                       Андрей Седых

ЗАЩИТНИКИ АЛЬКАЗАРА

"For courage mounteth with occasion"

"King John"

Shakespeare


alcazar2



В толедском отеле «Карлос V» окно моей комнаты выходило в улочку такую узкую, что, казалось, рукой можно было дотянуться до стены дома напротив. По неопытности я даже обрадовался: такая экзотика! В каждом освещенном окне была видна неторопливая жизнь. Женщины что-то стряпали, мыли посуду. Мужчины сидели за железными решетками окон и смотрели, что делается в нашем отеле... Весь день я провел в церквах и музеях, обедал поздно, очень устал. В полночь, добравшись до постели, сразу заснул сном праведника.


jan_pirx: (Default)
IMG_6047s

Князей Варяжских призывая,
Славянский порешил совет
Сказать им: наша Русь большая,
Но на Руси порядка нет.

За Пиренейскими горами
Лежит такая же страна;
Богата дивными дарами,
Но без порядка и она.
(Иван Калошин)

... Я привез тебе в подарок
Пару звонких кастаньет.
(Максимилиан Волошин)

Вчера получил 2 книжки об Испании, которые с нетерпением ждал: «Замело тебя снегом, Россия» Андрея Седых («Новое русское слово», 1964) и «Русские в Испании. Книга первая. Век XVII — век XIX» (М., Центр книги Рудомино, 2012).


Read more... )
jan_pirx: (Default)

Антуан де Сент-Экзюпери
Здесь расстреливают,
словно лес вырубают... И люди перестали уважать друг друга


Когда я вернулся с фронта, приятели разрешили мне присоединиться к их загадочным экспедициям. И вот мы среди гор, в одной из деревушек, где мир уживается с террором.

— Да, мы их всех расстреляли, семнадцать...

Они расстреляли семнадцать «фашистов». Священника, его служанку, ризничего и четырнадцать местных «богатеев». Ведь все относительно! Стоит им вычитать из газет, как выглядит «властелин мира» Базиль Захаров, и они тут же переводят это на язык своих представлений. Они узнают в нем своего владельца парников или своего аптекаря. И когда они расстреливают этого аптекаря, они убивают в нем как бы частицу Базиля Захарова. И только сам аптекарь этого не понимает.

Теперь мы находимся среди своих, и здесь спокойно. Почти спокойно. Я только что видел в здешней харчевне последнего возмутителя спокойствия — он любезен, он улыбается, он так хочет жить! Он пришел сюда уверить нас, что, несмотря на несколько гектаров виноградников, которыми он владеет, он все-таки принадлежит к роду людскому, как все люди, страдает насморком, сморкается в голубой платок и немного играет в бильярд. Разве можно расстрелять человека, который умеет играть в бильярд? Играл он, впрочем, неважно, неуклюжие руки дрожали: он был встревожен, он еще не знал, считают ли его фашистом. И я представил себе несчастных обезьян, танцующих перед удавом, чтобы его умилостивить.

Но мы ничем не можем ему помочь. Сейчас, сидя на столе в помещении революционного комитета, мы пытаемся завести разговор на другую тему. Пока Пепен достает из кармана засаленные документы, я разглядываю этих террористов. Странное противоречие. Это славные крестьянские парни с ясными глазами. Повсюду мы встречаем такие же внимательные лица. Хотя мы всего лишь иностранцы без полномочий, нас неизменно встречают с серьезной предупредительностью.

Пепен говорит:

Да... так вот... Его зовут Лапорт. Знаете такого?

Документ переходит из рук в руки, и члены комитета качают головами:

Лапорт... Лапорт...

Я уже хочу вмешаться, но Пепен останавливает меня:

Они знают, только не хотят говорить... — И небрежно добавляет: — Я французский социалист. Вот мой членский билет...

Теперь по рукам пошел билет. Председатель поднимает глаза на нас.

Лапорт?.. Что-то не помню...

Ну как же! Французский священник... конечно, переодетый... Вы вчера схватили его в лесу... Лапорт... Его разыскивает наше консульство...

Болтаю ногами, сидя на столе. Ничего себе переговоры! Мы буквально у волка в пасти, в горной деревушке, откуда не менее ста километров до первого француза, и требуем у революционного комитета, который расстреливает даже служанок священников, чтобы нам в целости и сохранности возвратили самого священника.

И все же я не чувствую опасности. Их предупредительность не показная. С чего бы это им церемониться с нами? Мы ведь здесь беззащитны и вряд ли значим для них больше, чем отец Лапорт.

Пепен подталкивает меня локтем:

Кажется, опоздали...

Председатель, покашляв, решается наконец:

Утром мы обнаружили труп на дороге у околицы... Он, должно быть, еще там...

И он посылает человека якобы проверить документы.

Они его уже расстреляли, — шепчет мне Пепен, — а жаль: могли бы вернуть. Тут славные ребята...

Смотрю прямо в глаза этим несколько необычным «славным ребятам». Я действительно не замечаю ничего внушающего тревогу. Меня не пугают их лица, которые, замыкаясь, становятся непроницаемыми, словно стены. Непроницаемыми, с чуть приметным оттенком скуки. Жуткий оттенок! Просто не верится, что наша столь щекотливая миссия спасет нас от подозрений. Как они отличают нас от «фашиста» из харчевни, танцующего танец смерти перед неумолимыми врагами — своими судьями? На ум приходит странная мысль, настойчиво внушаемая инстинктом: стоит только одному из них зевнуть, и мне станет страшно. Я почувствую, что человеческие связи разрушены...

Отъехали. Говорю Пепену:

Мы побывали вот уже в трех деревнях, а я никак не пойму, опасно ли наше занятие...

Пепен смеется. Он и сам не знает. И все же он спас уже десятки людей.

Правда, вчера был неприятный момент, — признается он. — Я вырвал у них одного картезианца, который буквально уже стоял у стенки... Ну, запах крови... они рассердились...

Конец истории я знаю. Как только Пепен — социалист и убежденный антиклерикал, — рискнув жизнью ради этого картезианца, оказался в машине, он повернулся к монаху и в отместку отпустил самое крепкое ругательство из своего лексикона:

Черт побери этих б... монахов!

Пепен торжествовал. Но монах не слышал. Он бросился своему спасителю на шею, плача от счастья...

В следующей деревне нам вернули одного человека: четверо вооруженных крестьян с таинственной торжественностью извлекли его из погреба. Это был бойкий монах с живыми глазами, имя его я уже не помню. Переодет он крестьянином, в руке узловатая палка, вся в зарубках.

Я отмечал дни... Целых три недели в лесу... Грибами сыт не будешь, я подошел к деревне, тут меня и схватили...

Деревенский староста, благодаря которому мы получили живую душу, сообщает не без гордости:

Уж мы в него стреляли, стреляли. Думали — готов...

И в свое оправдание добавляет:

Но дело-то ведь было ночью...

Монах смеется:

Я ничуть не испугался!

И так как нам пора уезжать, начинается бесконечный обмен рукопожатиями с этими «славными» террористами. Особенно достается спасенному. Его поздравляют с тем, что он жив. И монах отвечает на поздравления с радостью, не скрывающей его задних мыслей.

А мне бы хотелось понять этих людей.

Проверяем список. Нам сообщили, что в Ситхесе находится человек, которому грозит расправа. Мы у него. Проникаем в дом, словно воры на мельницу. На указанном этаже нас встречает худощавый юноша.

Вы, говорят, в опасности. Мы переправим вас в Барселону и вывезем на «Дюкене».

Юноша о чем-то долго размышляет.

Я подведу сестру...

Что?

Она живет в Барселоне. Она не может платить за воспитание ребенка, я ей помогаю...

Это другой вопрос... Вам угрожает опасность?

Не знаю... Вот сестра...

Хотите бежать или нет?

Не знаю... А вы как считаете? В Барселоне у меня сестра...

Этот, невзирая на революцию, занят своей маленькой семейной трагедией. Он останется здесь и сыграет злую шутку со своей загадочной сестрой.

Ну, как хотите...

И мы уходим.

Останавливаемся, выходим из машины. Где-то поблизости послышалась частая стрельба. Над дорогой возвышается небольшая роща. Из-за нее в пятистах метрах торчат две фабричные трубы. Патруль останавливается вслед за нами, бойцы вскидывают винтовки, спрашивают нас:

В чем дело?

Прислушавшись, показывают на трубы:

Это на заводе...

Стрельба смолкла, снова стало тихо. Чуть-чуть дымят трубы. Порыв ветра приглаживает траву, ничего не изменилось...

И мы ничего не ощущаем.

Однако в этой роще только что умирали. Наступившее безмолвие красноречивее стрельбы: раз она прекратилась, значит, не в кого больше стрелять.

Человек, быть может, целая семья только что переселилась из этого мира в другой. Они уже скользят над травами. Но этот вечерний ветер... Эта зелень... Легкий дымок... Вокруг мертвых все остается по-прежнему.

Я уверен, что смерть сама по себе ничуть не трагична. Глядя на буйную свежую зелень, я вспоминаю провансальскую деревушку, открывшуюся мне однажды за поворотом дороги. Прижавшаяся к своей колокольне, она выделялась на фоне сумрачного неба. Я лежал в траве и наслаждался покоем, когда ветер донес до меня звуки погребального колокола.

Он оповещал мир о том, что наутро будет предана земле сморщенная выцветшая старушка, завершившая свою долю трудов. И мне казалось, это медленная музыка, плывущая в воздухе, звучит не отчаянием, а сдержанным и нежным ликованием.

Колокол, что славил одним и тем же звоном крестины и смерть, возвещал о смене поколений, о движении рода людского. Над прахом он сызнова славил жизнь.

И, слушая звон во славу обручения бедной труженицы с землей, я испытывал только глубокую нежность. Завтра она впервые уснет под царственным покрывалом, расшитым цветами и поющими цикадами.

Рассказывают, что среди убитых есть девушка, но это только слухи.

Какая жестокая простота! Покой наш не был нарушен этими глухими выстрелами в море зелени. Этой короткой охотой на куропаток. Эта гражданская панихида, прозвучавшая в листве, оставила нас спокойными, не вызвала мук совести...

Да, конечно, у событий человеческой жизни есть два лица — трагическое и бесчувственное. Все меняется в зависимости от того, идет ли речь об отдельном человеке или обо всем человеческом роде. В своих миграциях, в своем слепом движении род забывает умерших.

Потому, вероятно, и серьезны лица крестьян, — ясно, что они не кровожадны. И все же, возвращаясь с охоты, они скоро пройдут мимо нас, удовлетворенные расправой, безучастные к девушке, что споткнулась о корень смерти, — она, словно пронзенная на бегу копьем, покоится в лесу, и рот ее полон крови.

Я коснулся здесь противоречия, которое мне, конечно, не под силу разрешить. Величие человека определяется не только судьбами всего рода: каждый человек — это огромное царство.

Когда обваливается шахта, когда она смыкается над единственным шахтером, жизнь всего поселка висит на волоске. Товарищи, женщины, дети ждут в оцепенении, охваченные тревогой, пока спасательные команды перерывают под их ногами внутренности земли.

Разве дело в том, чтобы спасти единицу из толпы? Разве дело в том, чтобы вытащить человека, как вытаскивают лошадь, оценив, какую службу она еще может сослужить? Десяток товарищей того и гляди погибнет во время спасения — это же такой убыток! Нет, не в том дело, чтобы спасти одного муравья из муравьев муравейника, — спасают сознание, это огромное царство, не имеющее цены. В черепной коробке шахтера, над которым не выдержала крепь, заключен целый мир. Близкие, друзья, домашний очаг, теплая вечерняя похлебка, праздничные песни, ласка и гнев и, может быть, даже всечеловеческий порыв, великая всеобъемлющая любовь. Как измерить человека? Его предок когда-то нарисовал оленя на сводах пещеры, и спустя двести тысяч лет движение человеческой руки еще излучает тепло. Еще волнует нас. Продолжается в нас. Движение человека — это неиссякаемый источник.

И пусть нам суждено погибнуть, мы поднимем из шахты этого всечеловеческого, хоть и единственного шахтера.

Но вот, возвратившись вечером в Барселону, я сижу у приятеля и смотрю из окна на маленький разрушенный монастырь. Обвалились своды, в стенах зияют огромные пробоины, взгляд проникает сквозь них в самые потаенные уголки.

И я невольно вспоминаю, как разрывал в Парагвае муравейники, чтобы проникнуть в их секреты.

Разумеется, для победителей, разрушивших этот храм, он был таким же муравейником. Удар солдатского сапога выбросил наружу маленьких монашенок, они забегали взад-вперед вдоль стен, и толпа не почувствовала этой трагедии.

Но мы-то не муравьи! Мы — люди. Над нами не властны законы числа и пространства. Физик в своей мансарде, завершая расчеты, держит на кончике пера судьбу целого города. Больной раком, проснувшийся ночью, — средоточие человеческого страдания. Может быть, один шахтер стоит того, чтобы погибла тысяча людей. Когда речь заходит о человеке, я отказываюсь от этой чудовищной арифметики. Пусть мне говорят: «Что значит какая-то дюжина жертв по сравнению со всем населением? Что значит несколько сожженных храмов, если город продолжает жить?.. Где же террор в Барселоне?» Я отвергаю такие масштабы. Духовный мир человека недоступен складному метру.

Тот, кто заточил себя в своей келье, в своей лаборатории, в своей любви, как будто совсем рядом со мной, в действительности вознесся к тибетскому одиночеству, забрался в такие дали, куда никакое путешествие никогда меня не приведет. Достаточно разрушить бедные стены этого монастыря, и я уже никогда не узнаю, какая цивилизация только что навсегда погрузилась на дно моря, словно Атлантида.

Охота на куропаток в роще. Девушка, убитая вместе с мужчинами. Нет, вовсе не смерть ужасает меня. Она кажется мне почти сладостной, когда сопряжена с жизнью; мне хотелось бы думать, что в этом монастыре день смерти тоже был праздничным днем... Но это непостижимое забвение самой сущности человека, эти арифметические оправдания я решительно отвергаю.

Люди перестали уважать друг друга. Бездушные судебные исполнители, они рассеивают по ветру имущество, не ведая, что уничтожают живое царство... Вот вам комитеты, производящие чистку именем лозунгов, которым достаточно два-три раза измениться, чтобы оставить позади себя только мертвецов. Вот вам генерал во главе своих марокканцев, который со спокойной совестью уничтожает целые толпы, подобно пророку, подавляющему раскол. Здесь расстреливают, словно лес вырубают...

В Испании пришли в движение толпы, но каждый отдельный человек, этот огромный мир, тщетно взывает о помощи из глубин обвалившейся шахты.

Бесы

Apr. 7th, 2012 02:07 am
jan_pirx: (Default)


Антуан де Сент-Экзюпери

В Барселоне. Невидимая линия фронта гражданской войны

Миновав Лион, я повернул налево, к Пиренеям и Испании. Теперь подо мной чистенькие летние облака, облака для любителей подобных красот, а в них — широкие проемы, похожие на отдушины. И Перпиньян я вижу как бы на дне колодца.

Я один на борту, я смотрю вниз и вспоминаю. Здесь я жил несколько месяцев. В то время я испытывал гидросамолеты в Сен-Лоран-де-ла-Саланк. После работы я возвращался в центр этого всегда по-воскресному праздного городка. Просторная площадь, кафе с оркестром, вечерний портвейн. Я сидел в плетеном кресле, а передо мной текла провинциальная жизнь. Она казалась мне такой же безобидной игрой, как игра в оловянных солдатиков. Принаряженные девушки, беспечные прохожие, безоблачное небо.

Вот и Пиренеи. Последний благополучный город остался позади. Вот Испания и Фигерас. Здесь люди убивают друг друга. Я бы не удивился, если бы обнаружил пожар, развалины, признаки человеческих бедствий: удивительно то, что ничего подобного здесь не видно. Город как город. Всматриваюсь: никаких следов на этой легкой кучке белого гравия. Церковь — мне это известно — сгорела, а она блестит на солнце. Я не вижу ее непоправимых увечий. Уже рассеялся бледный дым, унесший ее позолоту, растворивший в небесной синеве ее резной алтарь, ее молитвенники, ее утварь. Ни одна линия не нарушена. Да, город как город. Он сидит в центре расходящихся веером дорог, словно паук посреди своей шелковой сети. Как и другие города, он питается плодами долины, которые поступают к нему по белым дорогам. И передо мною только этот образ медленного всасывания пищи, которое на протяжении веков определило лицо земли, свело леса, размежевало пашни, протянуло эти дороги-пищеводы. Ее лицо никогда больше не изменится. Оно уже состарилось. И я думаю, что достаточно построить для пчелиного роя улей среди цветов, он раз и навсегда обретает мир. А вот человеческому рою покой не дарован.

Где же трагедия? Ее еще придется поискать. Ведь чаще всего она разыгрывается не на поверхности, но в человеческих душах. Даже в этом мирном Перпиньяне на больничной койке мечется страдающий раком, пытаясь ускользнуть от боли, как от безжалостного коршуна. И в городе уже нет покоя. Таково чудесное свойство человеческой природы: любое страдание, любая страсть излучаются вовне и обретают всеобщее значение.

На каком бы чердаке человека ни снедал огонь желания, пламя его охватывает весь мир.

Вот наконец Херона, затем Барселона, и я потихоньку скольжу с высоты моей обсерватории. Но и здесь я не замечаю ничего необычного, разве что улицы пусты. И опять разоренные церкви кажутся нетронутыми. Угадываю вдали чуть заметный дымок. Может, это один из тех признаков, что я искал? Свидетельство той самой ненависти, которая так мало разрушила, была так бесшумна и которая, однако, опустошила все? Ведь в этой легчайшей позолоте, уносимой одним дуновением, — вся культура.

Да, с чистым сердцем можно спросить: «Где же террор в Барселоне? Где же этот испепеленный город, если сгорело каких-нибудь два десятка зданий? Где массовые убийства, если расстреляно всего несколько сотен из миллиона двухсот тысяч жителей?.. Где же этот кровавый рубеж, за которым начинают стрелять?..»

Я и в самом деле видел мирные толпы гуляющих по Рамбла, а если мне и попадался вооруженный патруль, одной улыбки часто бывало достаточно, чтобы пройти дальше. Линии фронта с первого взгляда я так и не увидел. В гражданской войне линия фронта невидима, она проходит через сердце человека...

И все-таки в первый же вечер я оказался с нею рядом...

Только я устроился на террасе кафе среди нескольких разомлевших посетителей, как вдруг перед нами возникло четверо вооруженных мужчин. Они разглядывали моего соседа, потом молча навели карабины прямо ему в живот. Струйки пота побежали по его лицу, он встал и медленно поднял отяжелевшие, точно свинцовые руки. Один из патрульных обыскал его, пробежал глазами документы и подал знак следовать за ним. И человек оставил недопитый стакан, последний стакан в своей жизни, и пошел. И его руки, поднятые над головой, казались руками утопающего. «Фашист», — процедила сквозь зубы женщина за моей спиной: только она и осмелилась показать, что видела эту сцену. А недопитый стакан остался на столе свидетельством безумной веры в счастливый случай, в милосердие, в жизнь...

И я смотрел, как удаляется под прицелом карабинов тот, через кого только что в двух шагах от меня проходила невидимая линия фронта.
(Перевод Р. Грачева)

jan_pirx: (Default)

Доброй ночи всем! Сложная была неделя, насыщенная событиями... Per aspera ad Astra... Так хочется всегда, чтобы терниев было меньше, а Звѣзды были бы ближе... Но... Увы!

Сейчас хочу написать не о Ломоносове, а о де-Сент-Экзюпери (о Ломоносове — под настроение, только что стоял на своем мосту и смотрел на полную луну и на звезды). В юности очень любил его (Экзюпери). Первые мои французские книги прочитанные — его. А потом что-то такое странное случилось: как отрезало, так нам трубили о его прогрессивности, о дружбе к великой стране советов, будь спок! Реакция отторжения на навязывание. А маленьким принцем — кстати, совсем неправильно читаемым (да и играемым в театрах чахоточными умученными писклявыми травести) — это сильный герой, квинтессенция Индивидуализма — с детского сада перекормили...

И вдруг, читая об Испании, обдумывая свои впечатления, опять начал его читать — и не могу оторваться. И совершенно по-новому (по-старому, первоначальному!) зазвучал его голос. Интеллигента и аристократа, смелого человека, летчика.

Между прочим, его полет над Испанией был немногим позже стырен беззастенчиво Фридляндом в своем Испанском дневнике (мне так кажется) — не само описание, а настроение, идея, что так можно подать... Но здесь могу ошибаться... А возможно, прочитал тогда в газете и сам не понял, что украл (это простительно).

Отличие Экзюпери от всех этих чекистов и сескотов Фридляндов, Эренбургов и прочих Овидиев в том, что Экзюпери безусловно благороден и честен. Совершенно независим ни от кого в своих мыслях и впечатлениях. Залетая в республиканскую зону как журналист «левых» взглядов (иначе не пустили бы) он пишет такую обнаженную правду, так ярко, что практически все его испанские очерки разошлись на цитаты (о границе, проходящей через сердце и пр.). А от хитрейшего Хэма, тщеславного, «нетленку» писавшего, боявшегося оступиться на каждом шагу — чистейшей искренностью отличается.

Очень рад, что большая часть испанских репортажей была переведена на русский. Хотелось поделиться, но не хотелось переводить с французского или с испанского (в испанском переводе очень сильно тоже! — своей боли добавили).

В Барселоне и Фигеросе я был последний раз в декабре прошлого года. Погода была чудесная — ясная и ветренная. Так погружен был в гражданскую войну, что с анархистами пошел на экскурсию по революционной Барселоне... Об этом как-нибудь отдельно поговорю... Мы были первыми русскими за несколько лет, принявшими участие в подобной экскурсии. Экзотика немного жутковатая. Для нас. Никогда не видел раньше вблизи идейных анархистов. Может сами они и не пистолеросы, но кто знает... О пистолеросах с таким придыханием рассказывают...

Мы ходили по Рамбле и Старому городу с книжкой Оруэлла в руках (Памяти Каталонии), останавливались, чтобы прочесть очередную цитату, слушали «Варшавянку» — гимн Народного фронта — и шли дальше. Настолько рельефные впечатления — как все было, как коллективизировали, как жили, как издевались над всем люмпены, дорвавшиеся до власти в самом богатом городе Испании, как оскверняли церкви и памятники, живыми факелами жгли монахинь и священников (на тебе за инквизицию!)... И с таким восторгом, с таким придыханием все...

Кстати, Оруэлла надо читать — дневники его посмертно опубликованные оччень любопытны :-)

И вот, после Фридлянда, Эренбурга, психо-патологического тщедушного Эйснера и Хэма — Экзюпери. И вовсе это не о гражданской войне. А о красном терроре. Повседневном, массовом, какого мы у себя в России не видели. Вернее, видели, конечно. Зуров, в частности, в «Даниловых» это очень сильно описал, — на что способен народ, но у нас этим все-таки выродки в основном занимались. А в Испании — целый слой люмпенов — и женщины (этих, когда брали — убивали безжалостно), и дети. Другой уровень масштаба участия в терроре обывателей... Даже французская революция такого не знала...

После начала восстания, в своей зоне красные за 2 недели нарубили около 200 тысяч «фашистов»...

jan_pirx: (Default)
Не знаю, как вам, а мне мадридские постановки нравятся больше михайловских... Наши балетные пишут, что классический танцор легко обучается новой чужой пластике, а я думаю, — нет... Смотрю на Лебединое озеро и на постановки Начо — там естественно, а там — натянуто...

А это СND  без Начо (осень прошлого года)... Неплохо? Схожу на них обязательно...

jan_pirx: (Default)

Вчера ходили в театр на Начо Дуато. «Золотая маска» на сцене театра Станиславского и Немировича-Данченко.

Три одноактных балета Михайловского театра.

Михайловский театр — это бывший Малый оперный на Михайловской площади (пл. Искусств). Историческое имя было возвращено официально в 2001 г. Пишу подробно, потому что Александринку и Мариинку в моем кругу так называли всегда, а Михайловский почему-то — просто Малым оперным... Не знаю, почему. Во всяком случае, я, ходящий в театры не регулярно, а по случаю, а иногда — запоями, как Онегин — разочарованный в современном лицедействе, некоторое время думал в зрительном зале, программку читая, что же за театр такой — Михайловский — и путем логических рассуждений все же пришел к выводу — что Малый оперный... Не судите строго за такое невежество... И ведь был же там в начале 2000-х на каком-то спектакле, а внимания не обратил, что переименовали, а, может, это как раз 2001 и был... Лекцию тогда на конференции в Астории читал, а в театре — в рамках группового культпохода... Не мог заставить себя в 2000-е ездить в Питер... Не мой стал город, чужой... Публика другая... В 2003 году проездом на машине заехал — долго потом плевался от гадкой-прегадкой раскидистой клюквы, которую сделали к трехсотлетию там. А ведь было время...

Наверное с конца 2000-х и стал опять туда наезжать, и все больше однодневно на конференции всякие скучные... И только с прошлого года опять с городом постепенно стал мириться... А теперь и вовсе не могу без него долго быть, опять тянет, хотя все равно не то... Опустили тебя, столица моя Царская...

Начо Дуато — это испанская ярость, испанская страсть, испанская изящность и испанская наивность.

Банановый барон, который правит театром с 2007 года, его из Мадрида выцепил в 2010 году и поставил над балетной труппой. Сделал с третьей попытки настоящей визитной карточкой Михайловского театра.

Начо к лету 2010 года был готов. Чеховский театральный фестиваль, возможность постановки в Большом своих спектаклей — (а нам надо ли было для таких спектаклей именно Большой подставлять?) — расслабили его, сделали податливой жертвой иллюзий искренней любви, уважения — а что будет, когда сон в летнюю ночь закончится?

Вот какой был Начо тем летом: даже если не знаете языка, посмотрите — радостный, принявший решение, расстающийся с Мадридом, влюбленный в новую свою страну... Сколько радости, сколько наивности, сколько оптимизма:

Но обратите внимание на руки: нервные, выдающие внутреннюю борьбу: правильно ли поступаю, забалтывание, как заклинание...

А здесь, в интервью начала 2010 года — последние месяцы работы в Мадриде в кадре — само по себе интересно, плюс бегло великолепные кадры из вершинных работ — но обратите внимание на руки, не просто тремор, а нервный тик, на то, что происходит с ногами... Кризис... Посмотрите, даже если ничего не понимаете!


А вот Начо, входящий в свою новую роль: смотрит спектакль предыдущего «гастролера» — Мессерера — которого банановый барон немного раньше притащил из Лондона (сейчас по официальной информации Михаил Мессерер надзирает над классическими постановками Михайловского театра — какие страсти кипят внутри — даже разбираться не хочется...). Но интересно: первые репетиции Дуэнде на нашей почве: как трудно им включиться на новую непривычную пластику...


Начо Дуато — мирового уровня танцор и режиссер. К нам залетел из-за конфликта с министершей («la ministra») Анхелес Гонсалес-Синде. Эта тетя считалась ставленницей кино-индустрии и у нее было несколько идей. Одна — запретить испанцам скачивать файлы по протоколу «точка-точка» (борьба с пиратством) — за что многие там ее до сих пор ненавидят, а с Начо — коса на камень нашла — обидела она его, попытавшись во что-то вмешаться... Скандал был тот еще: официальное празднование двадцатилетия Начо во главе Национальной танцевальной компании — и одновременно объявление об отъезде в Москву, о том, что он оставляет Мадрид «навсегда»... Страсти не улеглись до сих пор.

Когда король и королева приезжали в Питер открывать Прадо в Эрмитаже, королева София сказала ему: «Они поступили с тобой очень дурно и не поняли этого...»

В январе этого года Начо приехал в Мадрид, чтобы сняться в документальном фильме, посвященном самому себе и своему бывшему балету. Хвастовству не было предела: у меня теперь 160 танцоров мирового уровня, оркестр из «140 профессоров», кабинет в двух шагах от ложи и пр. и пр. Не на какие уступки не пойду, никогда не вернусь и т. д. Мою школу развалили — танцоры больше ни на что не способны, даже если захотел бы, не могу доверить им больше танцовать мои танцы...Начо сорвал приезд труппы НТК в Россию в рамках «перекрестного года», более того — с июля 2011 года официально запретил «навсегда» постановку своих балетов где-либо... Поэтому мы сейчас имеем «исключительную» возможность смотреть эти постановки в России... Хорошо это или плохо — не знаю... Правильно говорят балетные: если мне нужно посмотреть современный балет — еду в Нью-Йорк или в Лион, у нас были и есть уникальные школы, готовящие классических танцоров... Традицию легко сломать, легко переучить классическую балерину танцовать современный танец — но современную танцовщицу физически невозможно научить танцовать классический балет... Одно из определений Начо в Испании: «убийца классического танца»...

Вот такой теперь в Михайловском худрук... Не соскучишься... «Он будет смел, он будет смел, он будет смел, на то испанец он!» Эх, что будет, когда банановый решит вмешаться??!

Но перейдем к спектаклю... Первый был: Дуэнде... В переводе с испанского: домовой... Это оттуда, из мадридского репертуара. Очень талантливо: чудесная музыка и музыкальная пластическая йога. Уровень танцоров неровный, но есть такие, которые со своими суставами что-то фантастическое творят, позвоночник чуть не в узел завязывают... Хоть и пишут везде, что сюжета нет, не верьте: все выверено до мелочей. Музыка очень красивая и пластика на музыку очень хорошо ложится. Дуэнде можно посмотреть в интернете в родном, испанском исполнении (братья-поляки постарались записать). Правда, красиво?


Эх, братья и сестры, глаза закрываются — и завтра тяжелый день. Еще 2 спектакля хочу описать, но не сейчас... Хорошего вам всем дня и хорошего настроения! Пока...

PS.
Взамен удаленного из интернета интервью CNN+ помещаем ссылку на интервью того же периода телекомпании RTE. Видеоряд немного другой, менее зрелищный, но очень любопытный:


jan_pirx: (Default)

Желая дать подобающее и достойное свидетельство Моей искренней дружбы и милостивого уважения Его Величеству Императору России Николаю II, назначаю Его Почетным Полковником Полка Фарнезийских Улан, пятого в Кавалерии.

 Дано во Дворце двадцать третьего января тысяча девятьсот восьмого.

АЛЬФОНСО


Главная улица военного городка Эль Эмпесинадо в семи с половиной километрах от королевского города Вальядолида, этой испанской Москвы, по определению Василия Ивановича Немировича-Данченко, улица, пересекающая весь городок с севера на юг и берущая начало от главного входа в штаб 12-го Фарнезийского кавалерийского полка, называется проспектом Царя Николая II. Это одно из немногих мест на земле, где улица названа именем нашего последнего Государя. Почему? Почему именно здесь в месте постоянного базирования элитной бронетанковой части Испании? Старейшего кавалерийского полка в Европе? Самого славного кавалерийского полка в Испании? И почему в этом полку — единственном в мире — до сих пор с гордостью хранят традицию Русской Императорской Армии — «Чарочку» («charosca») или «Царскую чарочку»?


Мы должны перенестись в 1908 год. В Официальном Дневнике Военного министерства 25 января содержится Указ Короля Альфонсо XIII о присвоении Государю Николаю II звания почетного полковника (шефа) Фарнезийского уланского полка.

Одновременно Альфонсо XIII нашим Государем был назначен почетным полковником и шефом 7-го Ольвиопольского уланского полка. Этот полк, сформированный по указу от 10 мая 1783 года как Ольвиопольский гусарский полк, в 1830 году был преобразован в уланский.

В связи с этими важными решениями 28 марта 1908 года в Мадрид прибыла представительная военная миссия во главе с Великим князем Борисом Владимировичем для проведения торжественных мероприятий и обмена военными формами и подарками. В составе миссии прибыла группа офицеров-улан Ольвиопольского полка в составе полковника Томашевского, капитана Массальского, поручика Гладуна и вахмистра. В тот же день наша делегация во главе с Борисом Владимировичем была принята в салоне Гаспарини Королевского дворца Королем Альфонсо XIII. Состоялась торжественная церемония обмена подарками. Королю Испании была вручена форма полковника Ольвиопольских улан.

Визит нашей делегации был подробнейшим образом описан на следующий день в главной испанской газете A.B.C. (включая список блюд! :-) )




Король Альфонсо XIII в форме Ольвиопольских улан с Великим Князем Борисом Владимировичем


Король Альфонсо XIII с группой Ольвиопольских улан.

Испанская военная миссия, возглавляемая кузеном короля Инфантом Доном Фернандо, в состав которой входила группа военных под началом генерала Миланса дель Бош, прибыла в Петербург в мае 1908 года. От Фарнезийских улан в составе делегации были полковник Уэртас, капитан Куньядо и лейтенант Перес-дель-Пулгар. Делегация была принята императором и состоялось вручение формы и знаков отличия полковника Фарнезийского полка, а также шикарно сделанного полкового альбома — настоящего произведения исскусства — с автографами командования полка.

В «Кавалерийском вестнике» («La Revista de Caballería») за июнь 1908 года была заметка «Император России и испанские офицеры» — где сообщалось о торжественном приеме испанской делегации. Также сообщалось о многочисленных банкетах в честь испанской делегации и о дружественном отношении к Испанской армии, проявленном в столь дальней стране. В приветсвенных речах подчеркивалась дружественность Испанской и Российской армий.


Делегация Фарнезийских улан в России

Дружественные жесты продолжались. С 1909 года по приказу короля на повседневной и парадной форме фарнезийских улан вместо вензеля Альфонсо XIII помещался вензель Николая II.

А на погонах Ольвиопольских улан вместо вензеля Николая II появились вензели Альфонсо XIII.

Вензель Альфонсо XIII появился и на штандартах Ольвиопольских улан.

  

В 1912 году Альфонсо XIII заказал художнику Антонио Ортису Эчагуэ (Antonio Ortiz Echagüe) свой парадный портрет в форме Ольвиопольских улан.

В декабре того же 1912 года делегация Ольвиопольских улан посетила Мадрид. Шефу полка были вручены памятные юбилейные медали полка и альбом фотографий полка. В состав делегации входили полковник Бурский, ротмистр Ходнев, поручик Дараган и унтер-офицер. Ольвиопольские уланы преподнесли своему шефу подарки от Николая II подшефному полку Фарнезийских улан.

В январском номере за 1913 год «Обзора кавалерии» был помещен отчет о визите Ольвиопольских улан в Мадрид. Наши уланы были награждены крестами за военные заслуги в соответствии со своими званиями (cruces del Mérito militar).

Испанские офицеры кричали «Ура!» своим ольвиопольским побратимам:

— Ура! Приветствуем улан, наших братьев по оружию! Да здравствуют ольвиопольские офицеры! Да здравствует русская кавалерия! (¡hurra! por ellos lanzado, gritamos con el afecto de hermanos de Arma: ¡Vivan los oficiales del Regimiento de Olviopol! ¡Viva la Caballería rusa!)

В 1914 году Дон Альфонсо XIII посетил Фарнезийский полк в Вальядолиде и вручил ему копию альбома Ольвиопольского полка, подаренного Николаем II и портрет Государя Императора Николая II в форме Фарнезийских улан.

Эта копия альбома до сих пор хранится в музее полка, но судьба портрета, к сожалению неизвестна.


Русский военный атташе в Мадриде капитан Скуратов с группой фарнезийских улан под портретом Государя.

Интересно, что в запасниках Музея вооруженных сил имеется портрет Государя в форме Фарнезийских улан без подписи и даты, происхождение которого не известно. Картина в очень плохом состоянии и нуждается в реставрации.






Страницы альбома Ольвиопольского полка, хранящиеся в музее 12-го Фарнезийского кавалерийского полка.

Самой драгоценной реликвией Фарнезийского полка является «чарочка» — большая серебряная чаша тонкой ювелирной работы, хранящаяся в полковом музее. Точная копия этой чаши используется в ритуале «чарочки» — обмывании торжественных случаев, в частности получения новых званий или поступления в полк. Используются разные дикие смеси, чаще всего — водка с шампанским, но могут быть и другие составы (водка+шампанское+апельсиновый сок+ром+сахар+мед). Эта традиция Русской Императорской Армии, которую Ольвиопольские уланы привили на испанскую почву, является уникальной для Испанской армии, гордостью и визитной карточкой Фарнезийского полка.

В торжественных случаях вместе с грамотами «почетных улан» командир полка дарит сувениры в виде уменьшенной копии «Чарочки».


Ритуал «Чарочки» свято исполняется офицерами полка, где бы они ни находились — и в Косове, и в Ираке, и в Афганистане и в Ливане...

Будь благородным испанским кабальеро,

Принимай вино с радостью

Как достойный кавалерист.

Бери эту чарочку и пей до дна!


В октябре 2010 года было решено разрешить для публики посещение музея 12-го Фарнезийского кавалерийского полка. Военный городок находится в 7,4 км от Вальядолида. Посещение возможно в конце недели. Пропуск следует заказывать заранее по телефону 983 459850 (a la atención del Suboficial Mayor), либо по электронной почте info@veteranosdefarnesio.org .
Музей состоит из нескольких залов и выставки военной техники вдоль проспекта Царя Николая  II.

(Продолжение следует)



jan_pirx: (Default)

Эрнест Хемингуэй

РЕВОЛЮЦИЯ

Эрнест Хемингуэй — современный американский писатель. Отрывок, взятый нами из романа Хемингуэя «О ком звонит колокол», рисует картину первого дня революции в испанском городке в 1936 г. (роман написан в 1940 г.). Повествование ведется от лица Пилар — жены главаря партизан.


...Городок стоит на высоком берегу реки. Там есть площадь, а на площади фонтан, скамейки и большие деревья, бросающие на скамейки тень. На эту площадь выходят балконы домов. Там сходятся шесть улиц, а вокруг площади тянется аркада, где можно гулять в тени, когда слишком припекает солнце. С трех сторон — аркада, а с четвертой, вся в тенистых деревьях, дорожка на краю обрыва. За обрывом — река.

Пабло все организовал. Самое первое, что он сделал, это закрыл телегами все доступы на площадь, как будто для боя быков. Фашистов держали в ратуше, самом большом здании на площади. Там в стене были вделаны часы, а в помещениях под аркадой находился раньше фашистский клуб. У входа в клуб стояли столы и стулья. Фашисты любили сидеть тут, распивая апперитив. Вся мебель была плетеная. Выглядело, как кафе, только элегантнее.

Арестовали их на квартирах в тот самый час, когда началась атака на казармы. Это было неплохо придумано. Пабло — хороший организатор. Иначе бы на него напали с флангов и с тыла, пока он вел атаку на казармы.

Пабло умен, хотя и жесток. У него все было расчитано и все приказы отданы. Так вот, как было дело. Слушай. После того, как атака прошла удачно, сдались четыре последних гвардейца, и он их расстрелял у стенки, мы пошли выпить кофе в кафэ, которое открывалось раньше других (на том углу, где отходил утренний автобус), и потом Пабло занялся организацией площади. Телегами заставили все выходы, кроме одного — обрыва к реке. Эта часть осталась открытой. Потом Пабло приказал священнику исповедовать в ратуше фашистов и совершить все необходимые таинства.

А на площади уже собралась большая толпа, было некоторое оживление и слышалась брань, но большинство сохраняло серьезность и почтительность. Шутки отпускали только те, кто уже выпили, празднуя взятие казармы. Да было еще несколько бездельников, которые вечно были пьяны.

Пока священник делал свое дело, Пабло расставил всех на площади в два ряда. Так стоят, когда тянут канат на соревнование, или еще в больших городах так смотрят на велосипедные гонки, оставляя место только-только для велосипедистов, или во время процессии так встают, пропуская священную статую. Между рядами оставалось метра два, а тянулись они через всю площадь от двери ратуши до края обрыва.

Вооружены были цепами, какими молотят хлеб, и стояли на расстоянии одного цепа друг от друга. Для всех не хватало цепов. Большинство взяло их из лавочки фашиста Дон Гильермо Маритина, который торговал сельскохозяйственными предметами. У кого цепов не было, держали в руках тяжелые пастушьи дубинки, палки погонщиков скота, а у некоторых были деревянные вилы. Кое-кто пришел с серпом, и таких Пабло поставил под конец, где ряды достигали обрыва.

Все стояли спокойно, день был ясный (как сегодня) и только высоко в небе белели облака (как сейчас), а площадь после ночной росы, еще не была пыльной. Деревья бросали тень на людей в рядах, и было слышно, как из медной трубки вода бежала в львиную пасть, а потом в раковину фонтана, откуда женщины наполняют кувшины.

Только у самой ратуши, где священник исповедовал фашистов, эти бездельники, которые уже напились, как я сказала, толпились у окон и кричали сквозь железные прутья непристойности и скверные шутки. Но большинство из тех, что были в рядах, стояли спокойно, и я слышала как один у другого спросил:

Будут здесь женщины?

А другой ответил: «Думаю, что, слава Богу, нет».

Потом первый сказал: «Вон, жена Пабло. Послушай, Пилар, будут здесь женщины?»

Я взглянула. Это был крестьянин в воскресной куртке, сильно вспотевший.

Нет, Хоакин, — сказала я. — Женщин здесь нет. Мы женщин не убиваем. Зачем нам убивать их?

Тогда он сказал:

Слава Христу, женщин нет. А когда же все это начнется?

Как только священник кончит, — ответила я.

А священник?

Не знаю, — сказала я и увидела, что лицо у него напряженное и пот выступил на лбу.

Я никогда не убивал людей, — произнес он.

Так научишься, — заметил другой крестьянин, стоявший рядом с ним. — Только я не думаю, что одним таким ударом можно убить человека. Он с сомнением осмотрел свой цеп.

В том-то и красота, — сказал еще один крестьянин, — будет не один удар.

Зачем все так устроено? — спросил меня первый.

Чтобы съэкономить пули, — сказала я. — И чтобы каждый имел свою долю ответственности.

Скорей бы начиналось. Скорей бы начиналось. Я взглянула на него и увидела, что он плачет.

Чего ты плачешь, Хоакин? — спросила я. — Здесь нечего плакать.

Не могу, Пилар, — сказал он, — я никогда не убивал людей.

Если вы ни разу в жизни не видели революции в маленьком городке, где все друг друга знают, то вы ничего не видели. Большинство было в тот день одето по-рабочему, потому что пришли в город второпях, но некоторые, не зная, как надо одеваться в первый день революции, напялили праздничные платья и теперь, видя других в старом, стыдились своего неуместного наряда. Но они не снимали курток, боясь их потерять или боясь, что их украдут, и стояли, обливаясь на солнце потом, в ожидании начала.

Поднялся ветер. Площадь теперь подсохла и по ней уже много ходили; поэтому пыль поднялась облаком. Тогда человек в синей воскресной куртке закричал:

«Воды! Воды!» и уборщик площади, который обязан был поливать ее каждое утро, пришел, ввинтил кишку и принялся поливать пыль, сперва по краям площади, а затем к середине. Вода взвивалась широкими дугами и сверкала на солнце, а люди стояли, опираясь на цепы, пастушьи дубинки и белые деревянные вилы.

После того, как площадь была смочена и пыль улеглась, ряды опять сформировались, и один крестьянин крикнул: «Скоро ли мы получим первого фашиста? Когда выйдет первый?»

Скоро, — прокричал из дверей ратуши Пабло, — скоро выйдет. Голос у него был совсем хриплый от криков в атаке и от дыма в казарме.

Почему так долго? — спросил кто-то.

Они все еще заняты своими грехами, — ответил Пабло.

Ну, конечно, их там человек двадцать, — сказал один.

Больше, — сказал другой. — У двадцати наберется много грехов .

Я думаю, это просто трюк, чтобы выиграть время. В таких случаях не до грехов, разве только вспомнишь самые большие.

Потерпи. Если их двадцать, так и больших грехов наберется немало.

Я и так терплю. Только лучше все это кончать. Им лучше и нам лучше. Стоит июль, и работы много. Хлеб снят, но не обмолочен. Время для праздников и ярмарок еще не пришло.

Вот тебе сегодня и ярмарка и праздник! — сказал один, — ярмарка свободы. С этого дня, как только уничтожим их, город и земля — наши.

Мы сегодня  промолотим фашистов,   —   отозвался другой,   —   и из мякины выйдет наша свобода.

Я оглядела площадь. Все балконы были полны людьми; два ряда стояли до самых дверей ратуши, а у окон ратуши шумела толпа, воздух был полон разговоров.

Потом я услышала крик и кто-то сказал:

— А вот и первый.

Это был мэр города Дон Бенито Гарсия. С непокрытой головой, он медленно вышел из двери, сошел по ступенькам — и ничего не было; он пошел между рядами — и ничего не было; он прошел двух, четверых, восемь человек, десять — и ничего не было. А он шел и шел между рядами, высоко держа голову, с посеревшим толстым лицом, устремив глаза вперед и твердо ступая. И ничего не было.

С балкона кто-то крикнул: «В чем дело, трусы?» А Дон Бенито шагал и шагал дальше, и ничего не было. Здесь я увидела, за три человека от меня, одного крестьянина; он стоял с напряженным лицом и кусал губы, а руки даже побелели, так крепко он сжимал свой цеп. Я видела, как он следил глазами за приближением Дон Бенито. И все еще ничего не было. Но не успел Дон Бенито поравняться с крестьянином, как тот высоко взмахнул цепом (так что даже задел стоящего за ним человека) и ударил Дон Бенито. Удар пришелся по голове. Дон Бенито взглянул на него, а крестьянин ударил еще, на этот раз по лицу, и крикнул: «Вот тебе, cabron!» Дон Бенито закрыл лицо руками, и его били, пока он не свалился, а крестьянин, который ударил первый позвал других помочь ему, ухватил Дон Бенито за ворот рубашки; другие подхватили его под руки и, волоча лицом по земле, потащили через дорожку к обрыву и скинули в реку. А тот, который ударил первый, опустился у обрыва на колени и заглянул вниз, приговаривая: «Cabron! Cabron! Ах, ты cabron!» Этот человек брал у Дон Бенито землю в аренду, и они не поладили. Спор шел о клочке земли у реки, который Дон Бенито у него отобрал и сдал другому. С тех пор этот человек ненавидел его. Теперь он даже не вернулся в ряд, а остался у обрыва, заглядывая вниз, куда упал Дон Бенито.

После Дон Бенито долго никто не выходил. Шум на площади затих, все теперь ждали следующего появления. Наконец один пьяный заорал: «Выпускай быка!» Тогда другой пьяный крикнул: «Тащи их сюда! Тащи! Время для молитв истекло!»

Но никто не появлялся, и вдруг я увидела, что в дверях показался человек.

Это был Дон Федерико Гонзалез, владелец мельницы и лавки, фашист первого толка. Он был высокого роcта, тощий, в ночной рубашке, заткнутой в штаны. Волосы у него были зачесаны со всех сторон наверх, чтобы скрыть лысину. Он был босиком, как его арестовали дома, и двигался, положив руки на голову, а сзади, уставив ему в спину дуло винтовки, шел Пабло. Пабло проводил его до рядов и вернулся к двери ратуши. Но Дон Федерико не мог идти дальше и стоял, с глазами, устремленными ввысь и с простертыми, руками, как-будто он хотел ухватиться за небо.

У него ноги не идут, — сказал кто-то.

Что случилось, Дон Федерико? Не можешь идти? — крикнул еще кто-то. Но Дон Федерико стоял с воздетыми руками, и только губы его шевелились

Пошевеливайся! Иди! — крикнул ему с лестницы Пабло.

Но Дон Федерико не двигался с места. Тогда один пьяный ткнул его в бок рукояткой цепа, Дон Федерико подпрыгнул, как строптивая лощадь, но все-таки остался на месте, с поднятыми вверх руками и устремленными ввысь глазами.

Тогда крестьянин, стоявший рядом со мной, сказал:

Это постыдно. Я против него ни чего не имею, но такое зрелище надо кончать.

И пройдя вдоль ряда, он протиснулся сквозь людей в том месте, где стоял Дон Федерико, сказал: «С вашего позволения», и сильно ударил его дубинкой по голове.

Тогда Дон Федерико опустил руки и ухватился за самую лысину и, нагнув голову, покрывая ее руками, через пальцы которых пробивались длинные жидкие волосы, быстро побежал сквозь двойной ряд цепов, которые били его по спине и по плечам, пока он не свалился и пока, стоящие у самого обрыва не подхватили его и не скинули в реку. С той минуты, как он вышел из ратуши, подталкиваемый винтовкой Пабло, он ни разу не открыл рта. Ему только было трудно передвигаться. Как будто ноги не слушались.

Я увидела, что после Дон Федерико самые сильные собрались в конце рядов у обрыва, и я ушла оттуда к ратуше, где, оттолкнув двух пьяных, заглянула в окно. Они все стояли там полукругом на коленях и молились, а священник тоже стоял на коленях и молился. Пабло и еще один чеботарь, по прозвишу Четырехпалый, стояли с винтовками. Пабло спросил у священника: «Кто теперь идет?» Но священник продолжал молиться и не отвечал ему.

Послушай, ты! — хриплым голосом сказал Пабло священнику ... — Кто теперь выходит? Кто готов?

Священник ни слова не отвечал, как будто его тут и не было, и я видела, что Пабло начинает сердиться.

Мы пойдем все, — предложил земельный арендатор, Дон Рикардо Монтальво, оборвав молитву и приподняв голову.

Qué va, — сказал Пабло. — Пойдете по-одному, когда кто кончит.

Тогда теперь пойду я, — сказал Дон Рикардо. — Лучше все равно не приготовишься.

Священник, не прерывая молитвы, благословил его, пока он говорил, потом благословил, когда он встал, и поднес ему к губам распятие. Дон Рикардо поцеловал распятие, повернулся и сказал Пабло:

Готов, как никогда. Что ж, пойдем, ты, cabron из прокисшего молока.

Дон Рикардо был небольшого роста, седой, с толстой шеей и в рубашке без воротничка. От частой езды верхом ноги у него были кривые.

Прощайте! — сказал он остальным, стоявшим на коленях. — Не печальтесь. Умереть — это ничего. Единственное, что скверно, умереть от рук этих каналий. Не тронь меня, — сказал он Пабло. — Не тронь меня своей винтовкой.

Он вышел из дверей, седой, с серыми глазками и толстой шеей, маленький и злой. Он посмотрел на двойной ряд крестьян и плюнул на землю. Плюнул настоящей слюной, что редко бывает в такие минуты, и сказал: «Arriba España! Долой незаконную республику, и я ... в молоко ваших отцов!»

Его забили до смерти сразу, потому что он оскорбил их. Били, когда он поровнялся с первым в ряду; били, когда он попробовал итти с поднятой головой, били, пока он не упал, рубили серпами, целая толпа несла его к обрыву, руки и одежда людей были в крови, и появилось ощущение, что все, кто выходит, это враги, и их надо убивать.

Пока не вышел надменный Дон Рикардо со своими оскорблениями, ручаюсь, что большинство из присутствующих дорого бы заплатили, чтобы не быть здесь. Если бы кто-нибудь крикнул: «Давайте, простим остальным. Урок они уже получили», я уверена, большинство пошли бы на это. Но Дон Рикардо со своей бравадой оказал другим очень плохую услугу. Он возбудил людей, и если до того они просто исполняли обязанность, то теперь они были злы, и эта разница ясно ощущалась.

Выпускай священника, тогда дело пойдет быстрее, — крикнул кто-то.

Выпускай священника!

Было три разбойника, теперь давай попа!

Э! Еще один идет.

И тут мы стали свидетелями позорного зрелища, потому что вышедший из ратуши был Дон Фаустино Риверо, старший сын земледельца Дон Селестино Риверо. Он был высокого роста, блондин, и волосы у него были только что причесаны, потому что гребенку он носил всегда с собой в кармане и сейчас причесался перед тем, как выйти. Он любил приставать к девушкам и был большой трус, но хотел стать матадором-любителем. Он водился с цыганами, матадорами, владельцами бычьих хлевов и любил носить андалузский костюм, но ему не хватало смелости, и для всех он служил темой для шуток. Однажды объявили, что он выступит в благотворительном любительском бое быков в пользу дома престарелых в Авила и заколет быка с лошади, одетый в андалузский костюм, в котором он много упражнялся. Но когда он увидел, что маленького слабенького быка заменили большим, то отказался притворившись больным, и даже, как говорили, заложил три пальца в рот, чтобы его стошнило.

Когда он показался, все стали кричать:

Хола, Дон Фаустино. Смотри, чтоб тебя не стошнило.

Эй, Дон Фаустино, там за обрывом хорошенькие девушки!

Погоди минутку, Дон Фаустино, мы приведем быка побольше.

А еще один кричал:

Эй, Дон Фаустино, слышал ли ты, как говорят о смерти?

Дон Фаустино пока держался браво. Он еще был под действием того момента, когда объявил остальным, что выходит. В подобный же момент когда-то он объявил о своем участии в бое быков. Такие минуты и заставляли его надеяться, что он когда-нибудь станет матадором-любителем. Сейчас на него повлиял пример Дон Рикардо; он стоял молодцевато и изображал лицом презрение. Он говорить не мог.

Иди, Дон Фаустино, — позвал кто-то из рядов, — иди, тут самый большой бык.

Дон Фаустино стоял и смотрел, и взглянув на его позу, я подумала, что пощады ему ни от кого не будет. Правда, он выглядел величественно и красиво, но времени оставалось мало, а итти можно было только в одном направлении.

Чего ждешь, Дон Фаустино? — крикнул кто-то, и в рядах захохотали.

Можешь начинать, Дон Фаустино, — сказал еще один, — мне все равно.

И вот Дон Фаустино посмотрел по рядам через всю площадь до самого обрыва, и когда увидел этот обрыв, а за ним пустоту, то, вдруг, повернулся и поковылял обратно к дверям ратуши.

Ряды зарычали, и кто-то пронзительным голосом крикнул:

Куда, Дон Фаустино? Куда пошел?

Он пошел облегчиться, — крикнул другой, и опять все захохотали.

jan_pirx: (Default)

Потом мы увидели, что Дон Фаустино опять выходит. За ним шел с винтовкой Пабло. Весь его стиль исчез. Зрелище рядов отобрало у него всю осанку. Пабло подталкивал его сзади, как на улице толкают лопатой накопившийся сор. Дон Фаустино молился, крестился, потом прикрыл глаза руками и сошел по ступенькам к рядам.

Пусть идет! — крикнул кто-то. — Не трогайте!

Все поняли, и ни один не пошевельнулся, не тронул его, а он шел между рядов, покачивая руками, прикрывающими глаза, и шевеля губами.

Никто не говорил ни слова и никто не дотрагивался до него. Наконец, на дороге он грохнулся на колени.

Никто его не ударил. Я все время шла вдоль ряда, параллельно с ним, посмотреть, как будет. Крестьянин нагнулся, поднял его на ноги и сказал:

Вставай, Дон Фаустино. Иди дальше. Быка еще не выпустили.

Дон Фаустино не мог идти сам; крестьянин в черной блузе помогал ему с одной стороны, а другой, тоже в черной блузе и в пастушьих сапогах, вел его под руку с другой. Дон Фаустино шел между ними, закрывая руками глаза и двигая губами, и его гладко причесанные волосы блестели на солнце. Когда он проходил, крестьяне говорили:

Дон Фаустино, приятного аппетита!

Другие говорили:

К вашим услугам, Дон Фаустино.

Один же, который сам провалился на бое быков, сказал:

К вашим услугам, матадор Дон Фаустино.

А еще один сказал:

На небе много хорошеньких девушек, Дон Фаустино.

Так они шли, крепко держа Дон Фаустино с каждой стороны, а он все еще прикрывал глаза руками. Но, очевидно, он смотрел сквозь пальцы, потому что, достигнув обрыва, вдруг снова опустился на колени, повалился на землю и стал цепляться за траву, повторяя:

Нет. Нет. Нет. Пожалуйста. Нет. Пожалуйста. Пожалуйста. Нет. Нет.

Тогда крестьяне, которые вели его и другие из стоявших в конце рядов, быстро присев, толкнули его, и он исчез за обрывом, не получив ни одного удара. Слышно было только, как он, падая, громко и пронзительно визжал.

Тут я увидела, что ряды рассвирепели.

Это призошло сперва после оскорблений Дон Рикардо, а потом после трусости Дон Фаустино.

Давай следующего! — кричал один крестьянин, а сосед хлопнул его по спине и воскликнул:

Дон Фаустино! Вот это да. Дон Фаустино! Теперь он посмотрел большого быка, — сказал другой.

Теперь тошнота не поможет.

За всю мою жизнь не пришлось повидать такого, как Дон Фаустино.

Будут еще другие!

Еще не знаешь, чего придется повидать.

Пусть будут великаны или карлики, — не унимался тот. — Пусть будут негры или редкие африканские звери, но уж такого, как Дон Фаустино, никогда не будет. Никогда. Но пусть выводят других. Давай! Давай следующего!

Пьяницы в это время орудовали с бутылками анисовой и коньяку, которые были украдены из фашистского клуба, и тянули из них, словно это было вино. В рядах тоже многие захмелели, выпив после сильных ощущений с Дон Бенито, Дон Федерико, Дон Рикардо, а в особенности с Дон Фаустино. У кого не было бутылок, пили из винных мехов, передавая их из рук в руки. Мне тоже предложили, и я отхлебнула порядочный глоток холодного вина, потому что тоже ощущала большую жажду.

Пить хочется, когда убиваешь, — сказал мне человек с винным мехом.

Qué va! — сказала я. — Ты убил?

Мы убили четверых, — гордо произнес он.

«Почему больше никто не выходит» — подумала я, и в тот же момент вышел никто иной, как Дон Гильермо Мартин, из лавки которого были все эти цепы, дубинки и деревянные вилы. Дон Гильермо был фашист и только: больше никто ничего не имел против него.

Правда, он мало платил тем, кто ему поставлял цепы, но зато он их недорого и оценивал, и если кто-нибудь сильно торговался, то мог купить цеп от Дон Гильермо почти за стоимость дерева и кожи. Разговаривал он грубо и резко и был, без всякого сомнения, фашист и член их клуба. В обед и вечером он сидел там в тростниковых креслах, читал «El Debato», пил вермут и сельтерскую, ел жареный миндаль, сушеных раков и анчоусы. Но за это не убивают, и я уверена, что если бы не оскорбление у Дон Рикардо и жалкое зрелище Дон Фаустино, и если бы не возбуждение после   вина, то кто-нибудь   крикнул бы:

Дон Гильермо может итти с миром. У нас его цепы. Пусть он идет.

Потому что люди из нашего городка могут быть как хорошими, так и плохими. У них есть природное чувство справедливости. Но людьми уже завладела жестокость, а потом пришел хмель, и они были уже не те, что в начале, когда вышел Дон Бенито. Дон Гильермо могли пожалеть, когда он появился, среднего роста, седой, прямой, с близорукими глазами и в рубашке без воротничка, крестясь и смотря перед собой, но плохо видя без очков и тем не менее хорошо, хладнокровно ступая.

Но кто-то крикнул:

Смотри, Дон Гильермо. Вот сюда, Дон Гильермо. Сюда смотри.  У всех, у нас твой товар.

jan_pirx: (Default)

Люди только что с таким успехом пошутили над Дон Фаустино и теперь не понимали, что Дон Гильермо — совсем другое дело, и уж если убивать его, то быстро и с достоинством. Дом Гильермо не был домом, потому что больших денег у него не было, да и фашистом он стал из-за того, что был снобом и искал утешения от своей малодоходной работы в лавочке. Фашистом он стал также из-за религиозной жены, которую любил. У него была квартира рядом с площадью, теперь, когда он близоруко осматривал ряды, — ряды, куда ему надо было вступить, вдруг раздался женский коик с балкона квартиры, где он жил. Женщина видела его с балкона, и это была его жена.

Гильермо! — кричала она. Гильермо! О, Гильермо!

Уцепившись руками в балкон, она раскачивалась взад и вперед.

Гильермо!

Дон Гильермо помахал рукой в сторону крика и, высоко подняв голову, вступил в ряды. И нельзя было бы узнать, что он чувствовал, если бы не цвет его лица.

Тогда какой-то пьяный, подражая пронзительному крику его жены, закричал надтреснуто:

Гильермо!

Дон Гильермо со слезами на глазах вслепую бросился на него, но человек ударил его цепом по лицу. Дон Гильермо, опрокинутый ударом, сел на землю и так остался, плача (только не от страха), в то время пьяный бил его цепом по лицу, а другой пьяный, забравшись ему на плечи, колотил его бутылкой. После этого многие покинули ряды, а на их место пришли пьяные, которые перед тем зубоскалили и кричали гадости в окно ратуши.

После сцены с Дон Гильермо я почувствовала стыд и отвращение, а когда многие оставили ряды, и пришли пьяные и всякие прохвосты, мне тоже захотелось быть подальше. Я отошла и села на скамейку в тени под деревом. Когда я снова подошла к аркаде, ряды были уже в полном беспорядке, и было очень много пьяных. Двое, опрокинувшись, лежали на спине посреди площади и передавали по-очереди друг другу бутылку. Один, отхлебнув, кричал, как сумасшедший, не поднимаясь:

Да здравствует анархия!

Другой кричал:

Да здравствует свобода!

В одной руке у него был платок в черную полосу, а в другой бутылка, и он ими размахивал.

Крестьянин, который ушел из рядов и стоял теперь в тени аркады, сказал, взглянув с отвращением:

Им надо кричать: «Да здравствует пьянство!» В это они верят.

Они не верят даже в это, — сказал другой. — Они ничего не понимают и ни во что не верят.

В это время один из пьяных встал на ноги и, потрясая кулаками над головой, закричал:

« Да    здравствует   анархия!     Да здравствует свобода, и я ... в молоко республики!»

А другой, все еще лежа, на спине, схватил кричащего за лодыжку и перевернулся, так что тот свалился; потом оба сели, обнялись, один передал другому бутылку, поцеловал свой красный в черную полосу платок, и оба стали пить.

Толпа теперь ломилась в двери ратуши, крича, как животные:

Отпирай!

Отпирай!

.......

Мы в эту ночь были вдвоем с Пабло. Он спал, как ребенок, и я разбудила его только с дневным светом. Но я не могла спать. Я встала, села на стул и стала смотреть в окно. В лунном свете я видела площадь, где днем стояли ряды, видела, залитые лунным светом деревья, темноту их тени, скамейки, тоже ярко освещенные луной, блеск разбросанных бутылок и край обрыва. Было совсем тихо, только вода журчала в фонтане; а я сидела и думала о том, как плохо мы начали.

Окно было открыто и слышался женский плач. Я вышла босиком на железный балкон и увидела, что фасады всех домов на площади залиты лунным светом. Плач доносился с балкона дома, где жил Дон Гильермо. Его жена стояла там на коленях и плакала.

Тогда я пошла обратно в комнату, села и не хотела больше ни о чем думать, потому что это был самый скверный день в моей жизни.

перевод В. МАРКОВА

«Грани» №5 1949

jan_pirx: (Default)



Из каталога выставки «Диалоги. Живопись барокко из музеев Андалусии». Автор Людмила Каганэ. Ничего не нашел об этом художнике, кроме того, что он же делал открытки с видами Москвы. Но впечатление — удивительное. Севилья, которой уже нет, которая была совсем недавно... Красавица Хиральда как единственная и ничем не закрытая вертикаль города. Парковая зона за дворцом Сан-Тельмо. Открытость горизонта... «Пространство спит, влюбленное в пространство»... И устремленное ввысь. Эх, зачем они все так застроили?

Может ли кто-нибудь сообщить хоть какие-то сведения об авторе акварели?

jan_pirx: (Default)


Писал о Мурильо, о Севилье, о Прадо — и посмотрел еще раз каталоги выставок («Прадо в Эрмитаже» и «Диалоги. Живопись барокко из музеев Андалусии») — обе были в Эрмитаже в 2011 году. Как хорошо, что удалось тогда достать каталоги — о каталоге Прадо мой агент специально договаривалась и ездила за ним в удаленный филиал, а каталог андалусской выставки неведомыми для меня путями достала и подарила мне Катерина (спасибо ей большое!!!).

Посмотрел каталоги — и пошел на сайты музеев смотреть Мурильо в высоком разрешении — испанцы щедрые — позволяют это.

И увидел, что наша выставка в Мадриде пользуется таким успехом, что решили продлить до 8 апреля — билеты в продаже пока есть, так что есть еще возможность посмотреть кусочек Эрмитажа в очень камерном и отлично сделанном формате.





В Эрмитаже очень хорошая коллекция Мурильо, но все это картины, купленные за пределами Испании — во Франции, в Италии, Голландии, Германии. И хотя шедевры, но две Мадонны, привезенные в Эрмитаж — как-то особенно дышат, особенно светятся. Долороса — необычная, без Младенца. Выходит из ряда наших эрмитажных картин. А Мадонну с четками — прекрасную! — испанцы на основной экспозиции не видят, она в Прадо в запасниках. А мы любовались! Королевская картина — и писалась для Эскориала и в Прадо перевезена из Эскориала.


Как хорошо, что устроили этот взаимный год Испании—России! Те, кто понимает, — оценили значение этого...





jan_pirx: (Default)


В Испании все не так, как у других. Умеренно правые, "просвещенные патриоты" без устали критикуют не только королевское окружение, не только королевскую семью, но и самого короля -- это стало общим местом, шиболетом, по которому узнают единомышленников... И очень грустно становится от этого... Ведь нельзя заменить "плохого" короля на "хорошего" теперь... Не получите НИКАКОГО... И ничто не будет сдерживать уже больше зажравшуюся прочно сидящую социалистическую партократию... Раздерут страну в клочья... Да, король сложный, много наделал такого и с таким энтузиазмом, чего можно было бы не делать или нужно было делать, но по-другому. Но сделанного уже не изменишь. Но ведь сколько хорошего в нем! И такого существенного, чего не будет ни у одного из выбранных политиков... Убрать всю социалистическую шелуху -- и увидишь, что желание быть НАРОДНЫМ королем -- не популизм или не только популизм, а что-то гораздо более сложное, мечта всех королей быть вместе с народом без прослойки аристократии... Попытаться личностью своей, искренностью и открытостью обратиться к черни в надежде, что чернь станет народом... Даже не хочется погружаться в детали, чем "плоха" королева-гречанка, чем плохи Бурбоны, чего такого натворила инфанта...
Если ты монархист или офицер или дворянин или просто порядочный человек -- Государь должен быть вне зоны критики... Иначе не будет монархии, а страна станет серой, а на обломки страны налетит куча ворья...

Старый, но забавный ролик. Король говорит Чавесу: "Да замолчишь ты, наконец?" А потом в ответ на грубые инсинуации Ортеги демонстративно покидает зал. Кстати, по протоколу король Испании ко всем обращается только на "ты".
jan_pirx: (Default)

Бартоломео- Эстебанъ Мурильо!...

Съ страннымъ чувствомъ подходишь къ его Мадоннамъ, также какъ и къ Мадоннамъ Рафаэля: ожидаешь чуда, видишь его и, вмѣсто того, чтобы, какъ ожидалъ, быть потрясеннымъ, останавливаешься въ кроткомъ умиленіи, смотришь съ благоговѣніемъ на этотъ дивный образъ и, точно самъ весь затопленный свѣтомъ, перестаешь видѣть или замѣчать что либо другое кругомъ. Для меня оригиналы Мурильо, которые до тѣхъ порь я зналъ только по эстампамъ, были точно откровеніемъ. Будто открывались небеса и оттуда уже, съ ихъ голубой и безконечной дали смотрѣли на меня милые и наивные образы, выше и чище которыхъ еще не создавало человѣчество. Вотъ они, произведенія этого бѣднаго севильскаго ребенка, росшаго на улицѣ, убѣгавшаго къ Гвадалквивиру, чтобы подъ деревьями надъ этою тихою рѣкой отдаваться мечтательности и поэтическимъ ощущеніямъ. Какую плеяду геніальныхъ людей дало это семнадцатое столѣтіе! И выше ихъ всѣхъ стоитъ этотъ андалузскій нищій, долгое время работавшій плохенькіе и крошечные образа только для того, чтобы не умереть съ голода. Онъ самъ — оборванный, босой и жалкій —продавалъ наскоро написанныя изображенія Nuestra Senora de Guadalupa на крашенныхъ кусочкахъ полотна въ Кадикской гавани миссіонерамъ, садившимся на корабли, отправлявшіеся въ Америку. Его замѣтилъ Веласкезъ и, пораженный геніемъ этаго оборванца, взялъ его съ собою въ Мадридъ въ свою мастерскую. Но и въ холодной, мертвящей столицѣ Мурильо остался тѣмъ же горячимъ андалузцемъ. Изъ за Сіерры Морены ему свѣтило ласковое солнце его счастливой родины, и тотчасъ же, какъ только онъ былъ въ состояніи оставить безплодныя равнины, окружающія Гвадарраму, онъ отправился домой. Это былъ страстный католикъ. Его сынъ умеръ священникомъ, дочь постриглась въ монастырѣ. Его самого каждый день видѣли погруженнымъ въ молитвенное созерцаніе передъ „Снятіемъ со креста” Піерра де-Шампаня. Разъ такимъ образомъ Мурильо простоялъ до поздняго вечера. Сакристанъ церкви Санта-Круцъ дотронулся до его плеча, но, замѣтивъ, что Мурильо не слышитъ, и онъ взялъ его за руку. Мурильо точно проснулся.

Сеньоръ, я иду запирать двери, пора.

Хорошо. Я хочу дождаться здѣсь, пока святое семейство сниметъ совсѣмъ тѣло Спасителя.

Другой разъ Мурильо видѣли на „золотой” башнѣ надъ Гвадалквивиромъ глядящимъ въ небеса. Сторожа нѣсколько разъ сходили внизъ и возвращались вверхъ. Начинало жечь. Одному изъ нихъ, молодому, стало жаль сѣдаго мечтателя. Онъ позвалъ его.

Сеньоръ, берегитесь: съ нашимъ солнцемъ шутить нельзя.

Мурильо точно проснулся и, оглянувшись проговорилъ:

О, какъ хороша она!... Зачѣмъ вы помѣшали мнѣ? Она уже сходила съ своей высоты...

Оставь его, — удержалъ молодаго сторожа старый. — Это живописецъ сеньоръ Мурильо. Съ нимъ разговариваетъ сама Богородица.

<...>

Мурильо уходилъ въ ту очаровательную рощу надъ Гвадалквивиромъ, которую называютъ теперь Las Delicias. Онъ до утра иногда просиживалъ на старой каменной скамьѣ, слушая сначала пѣніе соловьевъ, потомъ неопредѣленный шумъ рѣки, тишину ночи. Это созерцаніе не мѣшало ему работатъ помногу и подолгу. Въ Испаніи нѣтъ большой церкви, гдѣ бы не было мурильевскаго оригинала, нѣть картинной галлереи безъ его картинъ, нѣтъ мало-мальски богатаго человѣка, который бы не обладалъ его полотнами. Да и не въ одной Испаніи. Картины Мурильо разсѣяны по всей Европѣ. Вы ихъ отыщете всюду, хотя, разумѣется, лучшія — въ мадридскомъ музеѣ Прадо, въ севильской картинной галлереѣ, принадлежащей городу, и въ знаменитомъ Севильскомъ соборѣ. 

<...>

На этой почвѣ „культа Дѣвы Маріи” только и могь такъ вырости и развиться нѣжный и кроткий геній севильскаго оборвыша Мурильо. Мадонны Рафаэля сходятъ съ небесъ, — у Мурильо напротивъ, онѣ идутъ на небеса, унося въ себѣ земную весеннюю нѣжность. Мягкость мурильевской кисти была такъ выразительна, что даже ученикъ его, нарисовавъ голову Іоанна предтечи на блюдѣ, съумѣлъ и ей придать оттѣнокъ чего то ласковаго, нѣжныя очертанія, голубиную кротость. Боже мой, что бы надѣлалъ съ подобнымъ сюжетомъ Рибейра! Онъ бы повернулъ къ вамъ эту голову самымъ обрѣзомъ и вырисовалъ бы его —съ точностію анатомическаго атласа, изобразивъ въ раккурсѣ посинѣвшія мертвенныя черты. Сравните Св. Андрея перваго и Св. Антонія Падуанскаго втораго. И тотъ и другой видятъ небо и на немъ Христа, но первый видитъ не Христа, а галлюцинацію и его порывъ —безуміе, Антоній Падуанскій мурильевскій ушелъ въ умиленіе. Его восторгъ — восторгъ вѣрующаго, узрѣвшаго дѣйствительнаго Бога. Первому для обстановки нужны сожженныя солнцемъ пустыни, второму лиліи Андалузіи, разливающія кругомъ сладкій ароматъ... Не потому ли величайшее выраженіе кротости лица женщины такъ всегда не удавалось Рибейрѣ и до такого совершенства изображалось Мурильо? Вотъ, напримѣръ, въ Мадридскомъ музеѣ La Virgen del Rosario; это не глаза Сикстинской Мадонны, чуждые всему земному. Передъ той упадешь на колѣна, но не разскажешь Ей всѣхъ наболѣвшихъ на душѣ обидь, огорченій и сомнѣній. Иное дѣло мурильевская. Ребенокъ, охвативъ Ея шею, смотритъ на васъ строгими глазами. Этотъ глубокій взглядъ на кругленькомъ дѣтскомъ личикѣ производитъ сильное впечатлѣніе. Это уже взглядъ Бога. Между нимъ и вами—бездна. Понятно, почему молятся и просятъ Ее... Она счастлива и лаской своего ребенка, и тѣмъ, что кругомъ все такъ ясно, и тѣмъ, что Она молода и всѣ Ее любятъ... Должно быть, и воздухъ вокругъ переполненъ запахомъ померанцевыхъ цвѣтовъ, и это ясное небо и завтра будетъ такимъ же, когда Она вынесетъ своего ребенка на порогъ бѣднаго дома... Вотъ его Магдалина въ гротѣ. Лохмотья. Сквозь нихъ видно тѣло. Полусвѣтъ пещеры. Глаза ея устремлены вверхъ. Но это не кающаяся грѣшница. Муки раскаянія прошли. Она прощена и надѣется. На ея груди разсыпались, темныя вверху и мало-по-малу золотящіеся внизу, волосы. Исхудало тѣло, пропала мягкая округленность формъ, но на всемъ вы уловите слѣды прежней красоты; посмотрите, напримѣръ, какъ изященъ этотъ локоть, которымъ она оперлась на черепъ. Эти глаза плачутъ, но уже не горькими покаянными слезами, а радостными, слезами человѣка, долго блуждавшаго и вышедшаго, наконецъ, на настоящій путь. Дорога ея была въ туманѣ, она тамъ оступалась и падала. Она грѣшила, но кроткій Богъ ее простилъ и теперь она полна умиленія и созерцанія.

Мурильо вообще не любитъ сильнаго освѣщенія, рѣзкихъ ощущеній и порывистыхъ движеній.

У него вездѣ струится мягкій полусвѣтъ, улыбка не переходитъ въ сарказмъ, слезы на глазахъ не сопровождаются конвульсіями измученнаго лица. Тутъ плачутъ, а не рыдаютъ, улыбаются, но не хохочутъ. Проходя мимо этихъ полотенъ, вы понимаете, что писаны они въ Андалузіи, въ этомъ иберійскомъ раю, очаровательномъ и нѣжномъ.

<...>

Los ninos de la concha — среди идилическаго пейзажа дѣти Христосъ и Іоаннъ Креститель. Христосъ подаетъ второму воды въ раковинѣ. Передъ ними спокойно лежащій агнецъ. Надъ ними въ нѣжно свѣтящемся облакѣ словно едва-едва проступившій изъ него ангелъ, такой же малютка, какъ и эти. Просіявшее вечернее небо полно тишины. Все кругомъ дышетъ миромъ и спокойствіемъ. Кажется что благоговѣйное умиленіе разлито во всей картинѣ. Нужно видѣть самому, какою кроткою, женственно кроткою кистью написана эта картина. Какъ будто ее писала геніальная художница и, въ то же время, мать этихъ малютокъ, съ невыразимою нѣжностью отдѣляя каждую, ей одной замѣтную черту этого тѣла. И сколько естественности и простоты! Это веселыя и счастливыя дѣти. А фигура наклонившагося къ раковинѣ малютки-крестителя, какъ она наивна съ его надувшимися щеками. Несомнѣнно, что Мурильо самъ видѣлъ и любовался такими дѣтьми гдѣ-нибудь въ Севильѣ или на берегахъ ласковаго Хениля, такъ какъ онъ написалъ ихъ послѣ своего возвращенія изъ Гренады. А его „Благовѣщеніе” — тотъ же нѣжный свѣтъ разлитъ во всемъ; не знаешь, что свѣтлѣй и мягче: этотъ ли голубь, похожій на свѣтлое пятно, сосредоточившееся въ свѣтломъ облакѣ, или ангелы, полные жизни, разбросанные въ самыхъ счастливыхъ положеніяхъ... А лицо Дѣвы съ опущенными рѣсницами! Какимъ благоговѣйнымъ удивленіемъ полно оно, сколько именно наивнаго, простодушнаго недоумѣнія въ немъ! Вы видите и понимаете, что именно по наивности и своему простодушію Она принимаетъ «благую вѣсть» безъ боязни, безъ сильнаго порыва. А какою прелестью полна вся фигура Virgen! Она молилась в повернулась къ ангелу съ сложенными на крестъ руками и слегка наклонилась къ нему головою... „Ecce homo”! Полное кроткой скорби лицо Христа обращено къ вамъ. Это не только страдающій тѣломъ человѣкъ, это искупитель, болѣющій душою за своихъ мучителей. Ни судорогъ рибейровскихъ, ни зурбарановскаго экстаза. Терновый вѣнецъ кое-гдѣ впился въ нѣжную кожу своими шипами, кровь проступила на ней. Здѣсь, въ этой маленькой картинѣ, цѣлая поэма человѣческаго духа... А эта Virgen de los Dolores. Полное тоски дицо скорбящей матери, потерявшей сына. Въ заплаканныхъ глазахъ Ея не безумное отчаяніе, а тихая, покорная грусть... Святой Францискъ у алтаря видитъ дивное видѣніе. Все засыпано розами, розы падаютъ на ступени алтаря изъ рукъ тѣхъ же кротко улыбающихся ангеловъ, посреди которыхъ Христосъ, свѣтлый, благоволящій, протягиваетъ святому руку; рядомъ русокудрая мать Его, также полная чистоты и нѣжности, эта лучшая изъ сіонскихъ розъ. Съ этой картины начинаются лучшія созданія Мурильо. Вотъ „Мученичество апостола Андрея”. Онъ съ креста поднялъ голову и видитъ уже первыхъ посланцевъ небесной рати съ пальмовыми вѣтвями въ рукахъ; на его вдохновенномъ лицѣ ожиданіе. Выраженіе муки сбѣжало съ него, какъ тѣнь съ неба. Онъ не чувствуетъ, что внизу палачъ вяжетъ его ногу къ дереву. Всмотритесь въ этотъ взоръ святаго пристальнѣе. Вы видите, что онъ не останавливается на этихъ ангелахъ, что онъ стремится далѣе. Апостолъ знаетъ, кто приближается къ нему. А лица воиновъ! Нѣтъ на нихъ выраженія скотства и жестокости, которое придалъ бы имъ Рибейра. Они спокойные исполнители закона. Имъ не на что гнѣваться, они не знаютъ преступника обреченнаго на казнь; имъ даже, можетъ быть, и жаль его по человѣчеству, но надъ нимъ постановленъ приговоръ и только... Это простые люди и простая житейская драма, тѣмъ сильнѣе дѣйствующая на васъ. А библейская сцена Мурильо — Яковъ, которому Рахиль подаетъ пить — какой теплый колоритъ на всемъ! Хороши женскія лица кругомъ. Одна лукаво заглядѣлась на пришельца; уйди онъ — сейчасъ же его разберутъ по косточкамъ, а, можетъ быть, какая нибудь изъ этихъ красавицъ и вздохнетъ о немъ, — Рахиль съ опущенными глазами, навѣрное. Вотъ знаменитое „Вознесеніе”. Чтó это за ослѣпительная красота! Какое могущество генія! Въ первомъ „Вознесеніи”, которымъ я только что любовался, Мать, стремящаяся къ Сыну, который одинаково былъ Ей милъ и близокъ на позорномъ крестѣ или въ своей небесной славѣ. Она разомъ увидѣла все чему такъ долго вѣрила. Она вся ушла во взоръ, устремленный въ разверзнувшіяся надъ Нею небеса, гдѣ Она сейчасъ изчезнетъ. Руки Ея сложены благоговѣйно, но безсознательно.

Она уже видитъ своего Сына — вонъ Онъ тамъ въ средоточіи свѣта и славы. Она не знаетъ еще склониться ли Ей къ Его ногамъ, какъ Бога, или обнять Его съ материнскою нѣжностью. На второмъ „Вознесеніи” — дѣйствительно „непорочная” Дѣва до такой степени ясно, чисто, свѣтло, чуждо даже первому проблеску страсти Ея лицо. Ее всю охватило сіяніе, но Она съ своимъ полудѣтскимъ взглядомъ кажется еще свѣтлѣе этого сіянія. „Да неужели же это правда”? — говоритъ, кажется, устремленное вверхъ наивное личико. Божественно-прелестную головку Ея обрамила золотая розсыпь волосъ. Ангелы внизу слѣдуютъ за Ней съ пальмовыми вѣтвями и розами; всмотритесь въ нихъ: это не испорченныя, шаловливыя дѣти. Если бы дѣти могли лѣтать, они именно такъ купались бы въ воздухѣ, раскидывая въ его мягкой и нѣжащей влагѣ свои лѣнивыя толстыя ножки и рученки. Жемчужный колоритъ облаковъ внизу и теплая синева неба спорятъ въ мягкости. Но это чистое личико юной Дѣвы!.. Его радость укращаемая благоговѣніемъ! Вы уже его знаете, вы его унесете съ собою навсегда; куда бы вы ни ушли, оно будетъ съ вами, вакъ лицо рафаэловской Мадонны. Это вѣчный вкладъ въ вашу душу. Я видѣлъ останавливавшихся передъ Нею въ восторженномъ умиленіи подгородныхъ крестьянъ изъ С. Изидро и Альбазеры. Одинъ изъ нихъ плакалъ, стараясь такъ прикрыться своимъ сомбреро, чтобъ его никто не видѣлъ съ его «глупыми», какъ ему казалось, слезами. Сторожъ-старикъ, посѣдѣвшій въ музеѣ, подвелъ меня (мы съ нимъ сдѣлались большими друзьями) къ этому „Вознесенію” и тронувшимъ голосомъ, точно въ немъ дрогнуло что-то, проговорилъ: «вотъ моя Дѣва»... Эту картину любишь, о ней мечтаешь. Пройдутъ цѣлые годы в будешь постоянно стремиться опять возвратиться въ этотъ Мадридъ только для того, чтобъ еще разъ передъ смертью взглянуть на это чудное изображеніе. Я понимаю, что послѣ этой картины можно привязаться къ Мурильо, можно думать о немъ какъ о дорогомъ другѣ, жаждать опять увидѣть его и „узнать” въ его произведеніяхъ. Я понимаю миссъ Кингсли, которая поселилась на всю жизнь въ Мадридѣ только для того, чтобъ ежедневно любоваться Мурильо. Она состарилась на этомъ, но не считаетъ свою жизнь безплодно растраченною, не завидуетъ никому. Помилуйте, она каждый день переживаетъ въ виду этихъ дивныхъ созданій геніальнаго художника то счастье, которое намъ удается узнать хотя на краткій мигъ для того, чтобъ оно потомъ освятило намъ всю нашу жизнь. Говорятъ, Рибейра сожалѣлъ, умирая, что ему не удалось написать задуманнаго имъ „Ада”. По моему, Мурильо долженъ былъ написать рай, такой же ясный, добрый какъ и онъ, полный этого мягкаго свѣта, ласковой нѣжности и любви. Народъ около Мадрида вѣритъ, что Мурильо былъ святой. Онъ и долженъ былъ имъ быть. Священникъ маленькой церковки подъ Мадридомъ разсказывалъ мнѣ, что обѣдни и паннихиды за Мурильо, за дона Эстебана, не прекращаются до сихъ поръ, а нѣкоторыя наивныя дѣвушки, посѣщавшія музей и вернувшіяся въ свои деревни, молятся Мурильо. Я понимаю, что можно дойти до обожанія передъ нимъ. Знаменитый донъ Хозе Кабреро, бандитъ и убійца, въ первый разъ плакалъ искренними, добрыми слезами предъ севильскими картинами Мурильо и не успѣлъ еще сторожъ отступить, какъ онъ наклонился, поцѣловалъ край картины и ушелъ, весь потрясенный и взволнованный, ушелъ другимъ человѣкомъ, на иной путь. Спустя нѣсколько мѣсяцевъ, его узнали въ одномъ изъ монаховъ Картухи ди Морафлоресъ, молившемся одной Богородицѣ. «Ее любилъ Мурильо»!— наивно объяснялъ онъ свое предпочтеніе предъ Дѣвою. Между другими Мадоннами Мурильо, есть еще одна, написанная съ изумительнымъ искусствомъ. Она уже не возносится, Она въ небесахъ совсѣмъ. Она вступила въ свое неотъемлемое теперь царство; но у Нея съ лица не сбѣжали земныя печали. Это не наивная дѣва, чистая и непорочная. Это женщина страдавшая, слѣды скорби и тревоги еще въ чертахъ Ея лица, въ складкѣ губъ, но глаза уже принадлежатъ небу....

(Василій Ивановичъ Немировичъ-Данченко "Очерки Испаніи. Изъ путевыхъ воспоминаній." Москва, 1888.)

jan_pirx: (Default)
Вчера в Мадриде закрылась выставка «Эрмитаж в Прадо» — наш ответ на «Прадо в Эрмитаже».
Очень рекомендую посмотреть интерактивный ролик на сайте музея Прадо — он сразу о двух этих выставках:




Если навести курсор на картину во время демонстрации, появится значок, щелкни по нему — попадешь на страничку картины с возможностью просмотра в том числе с высоким разрешением.

Это были две фантастические выставки — фантастические по качеству картин — только шедевры — и по степени взаимного доверия — мы отвезли туда «Юношу с лютней» — единственного (!) Караваджо в России.

В прошлом году специально ездил в Петербург на эту выставку. Посмотрел ролик — и мысленно вернулся на год назад.

А в сентябре прошлого года там же была небольшая, но очень качественная (с Мурильо!!!) выставка из музеев Андалусии. Трудно было ее найти — так хорошо была запрятана, но тоже очень хорошая (с выставкой Прадо не сравниваем...).

Уверен, что король Хуан-Карлос и королева София лично участвовали в принятии решения о таком масштабном обмене — сами приезжали в Эрмитаж — речи были как всегда дежурными, все скользкие моменты были обойдены, а их частная неофициальная программа в Петербурге и пригородах — совершенно неординарной была...
Интересно, что на таких выставках картины смотрятся иначе, чем когда висят на своих обычных местах... Контекст важен, и очень... Окружение. Так и человек по-разному выглядит дома и в гостях или на светском рауте...
Идеи выставок у нас и у испанцев были явно разными. У них была программа: королевская выставка в Императорском дворце. У нас -- показать мощь коллекций. Империя. Размах Империи. Империи Петербургской... Обе идеи хорошие и удачно реализованные. И хорошо, что наша выставка была масштабнее и шире испанской. И золото повезли, и восток, и фаберже...
Выставка возвращается в северную царскую столицу... Домой...


Profile

jan_pirx: (Default)
jan_pirx

February 2017

S M T W T F S
   1 23 4
5 6 78910 11
12 13 1415 16 17 18
19 202122232425
262728    

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 24th, 2017 12:45 am
Powered by Dreamwidth Studios