jan_pirx: (Condor)
В романе Иосифа Мацкевича "Не нужно говорить вслух" в последние недели перед Варшавским восстанием в одной из кафеен происходит диалог, где один из собеседников (Леон) говорит:
– Один известный философ поведал: “Пусть лучше погибнет мир, чем я, либо другое человеческое существо (human being?), должен был бы верить во вранье.”
На что другой собеседник отвечает:
– Должно быть, он так изолгался, что дальше уже не мог. Ближе всего ко лжи находится любое декламаторство.

Я нашел источник цитаты. Это была статья Януария Гжендзиньского (January Grzędziński), одного из основоположников польской военной авиации, участника французского сопротивления, имевшего несчастье вернуться в 1957 году на родину, с 1965 году принудительно посаженного в “психушку” за связь с зарубежными журналами, в 12-м номере парижской “Культуры” за 1967 год. Статья называлась “Консерватизм и ложь”. На стр. 70 этого номера журнала Гжендзиньский пишет: “Неустанные удары по функциям мозга это наиболее катастрофичная сторона системы, поскольку это разрушает человеческую сущность. Как же глубоко в свете этого высказывание Бертрана Рассела: “Пусть лучше погибнет мир, чем я, либо другое человеческое существо, должен был бы верить во вранье.”
Таким образом, цитата принадлежит Бертрану Расселу. Я попытался найти английский оригинал этой цитаты, но пока не нашел. Нашел в интернете несколько книг Рассела и его русских переводов, сейчас просматриваю, а в излюбленных отрывках – читаю.
Рассел мне интересен, хотя не могу сказать, что это "мой" философ. "Мои" -- это Георгий Федотов и Федор Степун. Двухтомник Степуна стоит у меня в ближайших планах на чтение.
jan_pirx: (Condor)


Дочитываю книгу Иосифа Мацкевича "Нельзя говорить вслух". Лето 1944 года. Варшава. Леон добрался сюда нелегально из Вильно, где он "сгорел". В Варшаве остановился у своего кузена Юлиана, живущего на широкую ногу и занимающего высокий пост в "Подполье". Юлиан рассказывает (тон ироничный):
"– О нерушимости границ, о рижском договоре, об антибольшевизме, чуть ли не повторить киевский поход Пилсудского! Даю слово. Приходит из Лондона экстранадежный шифр для пана, назовем его “Антонием”, что англичане в обход нашего правительства, главнокомандующего, эт цетера, выслали своего доверенного агента: “Береза” или “Саламандра”, который должен налаживать компромисс между Подпольем и комунистами. Координировать нашу диверсионную акцию с акцией советской. Словом, “единые усилия союзников”. Должен убеждать в необходимости такого компромисса. Как если бы мы давно не были убеждены в этом. Одновременно он предлагает этого гостя ликвидировать. Можешь себе представить: “поверенного Англии!”. Ба! И вот, приземляется на “Дакоте” эта Саламандра, о которой все уже знают, что это доктор Ретингер, со 150 или двустами тысячами долларов приданого, то есть в поясе. И естественно, ни наш Бор, ни Соболь, ни Гжегож, ни другие наивысшие шишки и слышать не хотят о том, чтобы хоть один волос упал с его головы. А “Зелинский" со всем своим аппаратом крестьянской партии из Управления Гражданской Борьбы, естественно, Регент, и т. п., стелятся перед ним ковриком и скамеечкой. Ну, и, одно, что у меня все это вызывает отвращение, а другое, что болтовня о его ликвидации смешна и несерьезна. Но были горячие дебаты. В которых я имел честь участвовать."

Я попытался разобраться, что такое "Дакота", и нашел: это транспортный самолет Douglas C-47 Skytrain (небесный поезд), который в британских ВВС называли "Дакотой" (DACoTA, Douglas Aircraft Company Transport Aircraft). Дакотами доставляли в "Гэ-гэ" (Генерал-Губернаторство) грузы и людей. К Дакотам прицеплялись также транспортные планеры Waco CG-4 Haig (британское обозначение Hadrian) грузоподъемностью до 300 кг. Адрианы могли садиться и взлетать в таких условиях, где посадка и взлет самолетов были невозможны.
jan_pirx: (Condor)
К сожалению, в ближайшие годы, из-за странной позиции держательницы авторских прав, вряд ли можно надеяться на появление романов Иосифа Мацкевича на русском языке. Помещаю небольшой отрывок из романа "Контра", опубликованный несколько лет назад в варшавском литературном журнале "Новая Польша" (в определенном смысле продолжении на родине эмигрантской парижской "Культуры"). Перевод был сделан Натальей Горбаневской. При всем уважении к переводчику, она допустила в нем несколько мелких неточностей. (Владимир Рудинский крайне низко оценивал ее переводческие способности). Я сверил текст перевода с оригиналом и эти неточности исправил.




Read more... )

Юзеф Мацкевич

КОНТРА

(Отрывок из романа)

Иван Яценко, однокашник Мити по кадетскому корпусу, которого Митя встретил под Вараждином, в последние дни перед капитуляцией был назначен хорунжим, а потом переведен в другой полк. В штабе 1 -го Донского он в тот день оказался, пожалуй, случайно. Как и другие офицеры, он пользовался немалой свободой передвижения. Зная язык, он разговаривал со многими англичанами, размещенными в той же гостинице, и радовался, что они проявляют искреннее сочувствие, а также понимание того, в какой ситуации оказались антисоветские эмигранты, а точнее — борцы за свободу своей родины. С одним британским лейтенантом он даже сфотографировался и долго объяснял ему запутанные политические проблемы и какая кривая линия разделяет идейные фронты мира.

I see, I see, — повторял англичанин.
Потом Яценко дал ему проехаться на своей лошади, что доставило англичанину откровенную радость.

Уже после ужина есаул Островский вызвал всех офицеров полка на совещание. Он только что получил от британского командования тот приказ, о котором говорил Вагнер: полку предписывалось сменить место постоя. Островский коротко предупредил, какая перемена «места постоя» имеется в виду, и известил собравшихся о предстоящей выдаче. Впечатление было оглушительным. После нескольких конкретных вопросов наступила долгая мучительная пауза. Яценко тоже присутствовал; он не поверил. Но, не принадлежа к этому полку, промолчал.

— Я хотел бы услышать мнение, как нам, офицерам, следует поступить. Пожалуйста, подхорунжий... — обратился есаул, по традиции военных советов, к самому младшему по чину из присутствующих.

Тот встал и выразил мнение, что честь и долг офицера не позволяют в такой момент оставить рядовых казаков. С этим, высказываясь один за другим, согласились все офицеры. И опять наступило затруднительное молчание. Ждали приказа командира. Островский встал:

— Приказываю завтра во время отправки сообщить казакам об опасности быть выданными в руки большевиков. Одновременно освободить их от воинской службы. Каждый из них может поступать, как сам найдет нужным. То же самое с завтрашнего дня относится ко всем офицерам. Совещание окончено.

Read more... )

Яценко, сидя сбоку, хорошо видел, что происходило сзади. В последний момент, когда группа «упертых» стала вылезать из грузовика, страшная тоска по свободе, по жизни сжала ему сердце, такая, может быть, даже страшная, что внезапная боль казалась непереносимой и перешла в убаюкивающее отупение от отчаяния.

......................................................................................................

Кажется, это произошло в Цвишенвассерне, на реке Гурк, за 65 километров до Юденбурга: когда проезжали мост, он вдруг резко приподнялся, молниеносно ухватился за борт, сделал последнее, самое большое в своей жизни усилие и с размаху прыгнул в пропасть!

Сидящие в машине на мгновение затаили дыхание. Кто-то прикрыл глаза ладонью. Кто-то невольно вскрикнул. Конвоиры сразу повскакивали. Но тяжелый грузовик, не останавливаясь, ехал дальше.

— Эх, — проговорил сотник, который знал Яценко, — пошел Ваня во долину...

В тот же день, 29 мая 1945 года, из-за проволоки вывели казачьи полки XV корпуса. Некоторых уверяли, что их погрузят и повезут в Италию. «Почему в Италию?» — спрашивали те. «Там уже ваши офицеры». Большинство казаков верило. В действительности их повезли в другую сторону. В Юденбург, где за мостом, на левом берегу реки Мур, уже стояли советские посты.

Перевела Наталья Горбаневская

jan_pirx: (Condor)
Я редко пишу про белорусскую поэзию, но сегодня хочу оставить зарубку на память, чтобы не забыть.
В романе Мацкевича "Не нужно говорить вслух" Генрик бежит из Минска на подводе в деревню, поскольку ему угрожает арест. Едет он со своим соратником по польскому подполью и его дядей. По пути они заезжают к знакомому, который на тот момент являлся бургомистром деревни. У него в доме он застает переброшенного через линию фронта Радченко, офицера НКГБ, который допрашивал его в Вильне. Радченко со своим небольшим отрядом устраивает засаду, но Генрику удается выжить, поскольку конь понес, а раненый Генрик без сознания лежал в санях.
На следующий день почти замерзшего Генрика находят старообрядцы-самооборонцы, посланные отцом на поиск следов партизан. Генрика привозят в село, где его выхаживает местная знахарка.
Когда Генрик стал выздоравливать и впервые сел за стол ужинать, он начал расспрашивать хозяев, хорошо ли жилось до войны в Минске.
Кузьма, сын хозяина отвечает:
"Как жилось?... Была такая песенка, которую пели тайком:

"Ходзім мы пад месяцам высокім,
А яшчэ – пад ГПУ."

Я поискал, оказалось, что это стихи из поэмы "Когда оседает муть" белорусского поэта Тодора Кляшторного, репрессированного в 1937 году. Его называли "белорусским Есениным".
Поэма "Калi асядае муць" была опубликована в 1928 году в двух номерах журнала "Узвышша" ("Подъем").

Привожу "пьяную главу" из этой поэмы ("Пей, цыганка, милая цыганка"), содержащую эти строки:

Read more... )
jan_pirx: (Condor)
Антон Панисенко прибывает из Минска в Берлин зимой 1942 года. В Остминистериум знакомится с 40-летней эмигранткой первой волны очаровательной Настасьей Ипполитовной, которая вводит его в курс дела. На Виктория-штрассе 10 (специальная вилла Абвера) после выезда оттуда "Винеты" (которой стало там тесно) работает некая "психологическая лаборатория" в "поисках Сидорчука". Выражение "поиск Сидорчука" восходит к речи Байдалакова 1939 года: "А что, если в какой-то сумасшедший день вы прочтете в газете весть о восстании Н-ского военного округа, и что некий комкор Сидорчук свергнул кровавую власть и повел страну к возрождению и славе?"
Интересно, что когда нужно было упомянуть Гитлера в разговоре, русские в Берлине говорили: "Иван Иваныч". "Найдем Сидорчука, а потом решение будет за Иван-Иванычем"...
(Читая роман Иосифа Мацкевича "Не нужно говорить вслух")
jan_pirx: (Condor)


В романе Иосифа Мацкевича "Не нужно говорить вслух", тема, заявленная в названии, многократно обыгрывается, становясь если не лейтмотивом, то постепенно усиливающейся и кристаллизующейся мелодией в симфонии романа.
После убийства многолетнего резидента польской разведки, бывшего русского офицера, Ромуальда Лавриновича в Минске в своем домике в Ляховке за прямой отказ выполнения директив Лондонского штаба бороться "плечом к плечу" с большевиками ["Я говорю не о политике, а о себе: не только генерал Сикорский, но даже если бы сама Богоматерь Ченстоховская вместе с Остробрамской вышли из иконы и приказали: "иди с большевиками!", отвечу: не пойду! И пусть меня после этого небесный суд сошлет на Колыму!"] -- соратник Лавриновича Генрик прячется у старого Панисенко, которого ему рекомендовал архимандрит Серафим, который оценив хаос и смуту в церковной жизни, царившие в Минске, отправился в Ригу к митрополиту Сергию, самому мудрому церковному иерарху на оккупированных территориях.
К Панисенко пробрался из Москвы его сын Антон, талантливый инженер, бывшим свидетелем 2-х дней безвластия в Москве в октябре 1941 года.
После наступления комендатского часа в дом Панисенко приходит молодой офицер абвера Ганс Мюллер, сын русского немца, выпусник Гейдельбергского университета, ровесник Антона, предлагая Антону поехать в Берлин принять участие в организации "третьей силы".
За самоваром старый Панисенко говорит:
-- Мой отец, дедушка Антона, приговаривал: "времена делятся на такие, когда нужно говорить, и такие, когда клюв (дзюб) нужно держать закрытым."...



jan_pirx: (Condor)


В романе Юзефа Мацкевича "Не нужно говорить вслух" осенью 1941 года один из главных героев, Генрик, который в романе "Дорога в никуда" был одним из второстепенных персонажей, на грузовике "газик" едет вместе с архимандритом Серафимом из Вильны в Минск. Октябрьские дожди, которые в ближайшие дни превратят дороги в месиво, еще не начались. Генрик едет в Минск для организации "Веера" -- польского военного подполья. "Канал" в Минск предоставлен Бжозовичем (Олехновичем), издававшем в Вильне газету "Беларуски Голас". Грузовик везет газету. Под газетами спрятаны чемоданы с нелегальным грузом для польского подполья. "Веер" Лондонское польское правительство организовало по просьбе Москвы после "восстановления дипломатических отношений", хотя сами подпольщики этого не знали. Советский полковник почти ежедневно бывал в польском штабе в Лондоне, и ему передавалась самая свежая разведывательная информация. Для экстренных случаев был организован прямой канал связи между Москвой и Варшавой.
Архимандрит Серафим, один из идейно значимых героев "Дороги в никуда", вместо возвращения в комфортную среду "своей" юрисдикции в Генерал-Губернаторстве (Польская автокефалия), пробирается как можно ближе к нейтральной полосе, чтобы послужить в одной из сельских восстановленных церквей.
Я удивился, когда прочел, что грузовик, на котором они едут, нужно было периодически топить древесным углем. Пытался понять, что это за "газик". Газиками во время войны поляки называли все автомобили ГАЗ, обычно ГАЗ-64 и ГАЗ-67. Здесь же речь идет о газогенераторном грузовике ГАЗ-42, который действительно мог ездить на дровах.
И еще одна любопытная деталь. Как можно было понять, по какую сторону от "старой государственной границы" находишься? Нужно было выйти на дорогу и посмотреть на электрические столбы: если изоляторы белые фарфоровые -- бывшая Польша, если зеленые, из бутылочного стекла -- бывший СССР.


jan_pirx: (Condor)

Две строфы из стихотворения Гумилева "Театр" в романе Иосифа Мацкевича "Не нужно говорить вслух", являющегося продолжением романа "Дорога в никуда", и действие которого происходит во время второй мировой войны, читает бывший актер, а тогда видный белорусский националист, Франтишек Бжозович-Олехнович, живший в то время в Вильне. Мацкевич поддерживал с Бжозовичем дружеские отношения, бывал у него в доме, где они -- оба любители выпить -- под водку и сало вели долгие беседы. В первой половине 20-х годов Бжозович, как и многие другие белорусские и украинские националисты, перебрался в СССР, где начал развивать белорусский национальный театр, но через несколько месяцев после получения советского гражданства был арестован, обвинен в шпионаже и отправлен на Соловки, где провел семь тяжелых лет. В начале 30-х годов Бжозовича, благодаря стараниям польских властей, обменяли на крупного польского коммуниста, и он поселился в Вильне.
Его книга "В когтях ГПУ", вышедшая вначале по-польски, а затем по-белорусски, была одним из первых свидетельств очевидцев об ужасах советских концлагерей. Во время немецкой оккупации Вильны Олехнович был убит у себя дома, скорее всего агентом НКГБ, по другим версиям -- нацистами или АКовцами.

В романе Мацкевича Бжозович читает следующие строфы стихотворения Гумилева:

Все мы, святые и воры,
Из алтаря и острога
Все мы — смешные актеры
В театре Господа Бога.

.........

Множатся пытки и казни…
И возрастает тревога,
Что, коль не кончится праздник
В театре Господа Бога?!

В польском переводе Иосифа Мацкевича стихи звучат так:

Wszyscyśmy, i święci i złodzieje,
Od ołtarza czy z ostroga,
Wszyscyśmy -- śmieszni aktorzy,
W teatrze Pana Boga...

....................

Mnożą się spytki i kaźnie,
I wzrasta trwoga,
Co, jeśli nie skończy się wieczór
W teatrze Pana Boga?

С легкой руки Мацкевича слова "W teatrze Pana Boga" (в театре Господа Бога) стали крылатой фразой в современной польской публицистике, хотя мало кто знает, что источником ее является стихотворение Гумилева.

Специалисты считают, что образ "театра Господа Бога" является развитием темы стихотворения Эдгара По «Червь-победитель» (The Conqueror Worm).

Out—out are the lights—out all!
And, over each quivering form,
The curtain, a funeral pall,
Comes down with the rush of a storm,
And the angels, all pallid, and wan,
Uprising, unveiling, affirm
That the play is the tragedy, "Man,"
And its hero the Conqueror Worm.


jan_pirx: (Condor)



С большим интересом читаю сейчас "Дело полковника Мясоедова" Юзефа Мацкевича Лондонского издательства "Контра". Как жаль, что в ближайшие годы из-за запретов на переводы экстравагантной держательницы авторских прав по-русски этот роман не выйдет.
Сергей Николаевич Мясоедов родился в 1866 году в старинной русской дворянской семье. Его отец долгое время был Виленским предводителем дворянства, если верить некоторым источникам (я пока не распутал полностью генеалогическое дерево полковника Мясоедова), жена графа Дмитрия Сольского была родной сестрой его отца, а это значит, что знаменитая Екатерина Сергеевна, одна из "русских старух" приходилась ему родной бабкой.
Начинал он службу в родном для многих поколений виленцев 105-м Оренбургском полку, но из-за описанного будущим однополчанином Мясоедова Сергеем Минцловым дисциплинарного "проступка" он был вынужден сменить службу и перешел в Отдельный корпус жандармов. В 1907 году в Вильне проходил процесс над "революционерами", по которому Мясоедов был привлечен свидетелем. На суде он вначале отказался давать показания, ссылаясь на служебную тайну. Однако Грузенберг, адвокат подсудимых, потребовал от суда применить одно из постановлений Сената, согласно которому в случаях, которые касаются возможного смертного приговора, служебная тайна теряет свою силу. Суд согласился и применил это сенатское постановление, после чего Мясоедов рассказал, что данное дело было инсценировано Охранным отделением. Подсудимые были оправданы, но это вызвало недовольство Столыпина ("я не ожидал такой опрометчивости и несдержанности от такого, казалось, опытного, офицера"). Между военным ведомством и министерством внутренних дел всегда была достаточная напряженность, поэтому тогдашний начальник штаба Отдельного корпуса жандармов Саввич, благоволивший Мясоедову, предложил ему временный перевод вглубь России (по резолюции Столыпина: перевести от западной границы "не ближе меридиана Самары"), с тем, чтобы спустя некоторое время вновь перевести в Северо-Западный край. Мясоедов отказался и вышел в отставку. В последующие годы семья Мясоедовых сблизилась с семьей Сухомлиновых, и когда Сухомлинов стал военным министром, он сделал Мясоедова одним из своих адъютантов. Гучков, который хотел протащить на место Сухомлинова Поливанова, воспользовавшись "пятнами" в биографии Мясоедова, начал бешеную кампанию травли Мясоедова в печати, результатом чего стала дуэль Мясоедова с Гучковым в 1912 году. Жаль, что Мясоедов не прострелил тогда лоб авантюристу и заговорщику Гучкову, возможно, никакой революции и никакого отречения не было бы...
Когда началась война с Германией, Мясоедов закрыл по своей инициативе дело против Бориса Суворина и подписал с ним мировое соглашение ("сейчас не время"). Попросился в действующую армию, но хвост клеветы и сплетен, тянувшийся за ним из-за газетной деятельности Гучкова и Суворина, не дал ему попасть на фронт. По сфабрикованному от начала до конца делу о "шпионской сети" Мясоедов был расстрелян в Варшавской крепости.
Кстати, я нашел ошибку в русской википедии. В статье о Мясоедове его жена неправильно названа в девичестве "Гольдштейн", хотя она была чистокровной ост-зейской немкой Hollstein. Эта ошибка не случайна. Утку о еврейской жене Мясоедова нарочно пустил один из фабрикаторов "дела" следователь Матвеев. В 1940 году, после прихода красных в Вильну, вдова Мясоедова, как этническая немка, репатриировалась с мужем в Германию. Во втором браке она была замужем за польским журналистом Марианом Шидловским, арестованным русскими властями после занятия Львова в 1914 году. Они познакомились и поженились в сибирской ссылке. В 30-е годы Шидловский был председателем Виленского союза журналистов.... В романе Мацкевича второй муж Клары Мясоедовой (в романе он назван Марианом Шатковским) гибнет во время страшной бомбардировки Дрездена в 1945 году, и на этом заканчивается "дело" Мясоедова...
jan_pirx: (Condor)

Славянский отдел Канзасского университета выдвинул кандидатуру известного польского писателя Иосифа Мацкевича на награждение Нобелевской литературной премией в 1975 году. Мы обращаемся к русской зарубежной общественности с просьбой поддержать эту кандидатуру письмами Комитету премии, включая в эти письма имя и фамилию кандидата в польской транскрипции — Jozef Mackiewicz. В тех случаях, когда эти письма будут подписаны русскими учеными, писателями, литературными критиками, указание на их собственную литературную деятельность в обращениях к Комитету премии очень желательно.

Иосиф Мацкевич — выдающийся представитель свободной, эмигрантской литературы порабощенного коммунистами народа. Литературные достоинства написанных им в последние десятилетия романов хорошо известны. Они получили высокую оценку во многих странах, на языки которых эти произведения переведены. Его романы, как «Дорога в тупик», «Контра», «Дело Мясоедова» и «Не надо говорить громко», частично или полностью говорят о России. В частности, «Контра» описывает судьбу казачества с первых дней его борьбы с коммунизмом до трагедии в Лиенце. В своих произведениях Мацкевич проявил редкое в наши дни, доброжелательное отношение к русскому народу. Участие советских коммунистов в порабощении его отчизны не затемнило в его сознании пропасти, существующей между поработителями и нашим народом

Столь же доброжелательно относится Мацкевич и к другим, страдающим под жестоким коммунистическим игом народам Восточной Европы. В письмах Комитету Нобелевской премии желательно подчеркнуть это свойство его большого таланта — отсутствие в его произведениях какого-либо национального шовинизма и нетерпимости.

Мацкевич — не только талантливый писатель, но и выдающийся публицист. Им написан исторический труд, “Победа провокации”, разоблачающий руссофобскую позицию Пилсудского в тайных переговорах его представителей с польскими коммунистами, агентами Ленина, облегчившую большевикам захват Крыма в 1920 году. Он — автор «В тени креста», истории попыток Ватикана договориться с захватившими власть в России коммунистами. Отдавая должное этим историко-политическим трудам Мацкевича, мы, однако просим русскую зарубежную общественность ограничиться в письмах Комитету Нобелевской премии указаниями на литературные произведения писателя, так как исторические и публицистические произведения этой премией не награждаются.

Мы надеемся, что наш голос будет услышан и приведет к дружной поддержке талантливого писателя — друга русского народа.

Писать следует по адресу:

Mrs. Ulla Höjer – Nobel Committee

Svenska Akademien — Börshuset 111 29

Stockholm Sweden

Константин Белоусов, профессор, главный редактор «Записок».

Сергей Войцеховский, председатель Общества им. А. С. Пушкина.

Роман Гуль, редактор «Нового Журнала».

Вацлав Федукович, профессор, редактор «Записок».

(Записки Русской академической группы в США, T. 8 / Гл. ред. К. Г. Белоусов. — 1974 (Madrid: Impreso en Ediciones Castilla). С. 189--190)

jan_pirx: (Default)
Юзеф Мацкевич был одним из немногих, кто решился выступить открыто почти в режиме реального времени против насильственных репатриаций, проводившихся координированно англо-американскими силами в первые послевоенные годы. Очерк "Еще одно слово чести" вышел 24 сентября 1947 года в эмигрантской еженедельной газете "Львов и Вильно" (№37). Это одно из самых подробных описаний того, что имело кодовые названия "Operation Keelhaul" (первая фаза) и "Operation Eastwind" (вторая фаза). Полное имя английского майора -- Denis Hills, русский комендант лагеря Павел Петрович Иванов имел звание майора. Раскрытые секретные материалы об операции Eastwind показывают, что британцы сознательно пользовались чрезмерной доверчивостью Иванова к принципам чести и демократии. Многие детали репатриаций до сих пор остаются неизвестными. Очень полезным источником является диссертация Донны Дисмьюкс, защищенная в 1996 году, где операции Eastwind посвящено несколько страниц. Оказалось, что "последнее слово чести" англичан в очерке Мацкевича было таким же лицемерием, как и все предыдущие. После событий 8 мая репатриации не прекратились, и продолжались до 7 июня 1947 года. В конце мая 1947 года Ричард Стоукс поднимал этот вопрос в Британском парламенте. На прямой вопрос: "Были ли секретные протоколы Ялты?" -- Черчилль лицемерно ответил: "Ничего не было". На прямой вопрос: "Сколько самоубийств было при проведении операции Eastwind?" -- "эксперты" спокойно ответили: "Ни одного!". Конечно, по масштабам операция Eastwind не может сравниться с Лиенцем и другими насильственными репатриациями: четников и хорватов, когда на убой отдавались десятки тысяч. Но все же... Очерк показывает, как рано возник у Юзефа Мацкевича замысел повести "Контра", увидевшей свет в 1955 году. Поскольку повесть всерьез собирались издать в России несколько лет назад, я предполагаю, что русский перевод есть, но положен на полку до лучших времен из-за эктравагантного, неслыханного в истории мировой литературы, поведения держательницы авторских прав Юзефа Мацкевича, блокирующей издания его произведений как в Польше, так и за рубежом.

Еще одно слово чести

В минуту, когда мир с волнением ожидает, что вот-вот впыхнет англосаксонско-советский конфликт, вторая мировая война, которая после Ялты и Потсдама так несчастливо обернулась для тех, кто "выбрал свободу", совсем еще не потухла в своем прежнем раскладе сил. Господа, которые в Тегеране объявили миру, что являются "врагами террора и нетерпимости" по-прежнему держаться вместе. Старые банальности продолжаются в печати. Методы, представляющие из себя нечто среднее между Майданеком — Бухенвальдом — Освенцимом и Колымой — Казахстаном — Катынью, используются по-прежнему.

Возможно, когда-нибудь история раскроет безкрайние трагедии, которые разыгрались с четниками генерала Михайловича, хорватами, албанцами и советскими невозвращенцами (sowietskimi niewozwraszczencami — в оригинале по-русски) в американской и британской оккупационных зонах. В свое время об этом было запрещено писать. Но события, которые в мае этого года произошли в Римини, Пизе и Болонье уже не остались без отклика. Они не могли пройти без огласки, хотя бы потому, что погибло достаточно большое количество английских солдат... Дело было затронуто в британском парламенте, объявлено в виде протеста, подписанного католическим и протестантским духовенством в Штатах, ноте Еврейской организации помощи иммигрантам, и, наконец, в решении американских профсоюзов. Много внимания было уделено арабской прессой Ближнего Востока. Дело получило огласку, но — по странному стечению обстоятельств — осталось незамеченным ни одним польским журналом. Ни, внутри страны, что понятно, ни в изгнании. Мы по-прежнему «плю католИк» [«святее папы римского]... Как если бы мы на самом деле выиграли войну, были в числе мощных победителей и с отвращением отворачивались бы от несчастных, которые продолжают сражаться на смерть и жизнь — за свою Свободу. В то же время, как фатально освежает нашу память ход кровавых событий последних трех месяцев в Италии!

 

Read more... )Настоящий бой в Болонье

 

Транспорт из Римини остановился в Болонье, в ожидании другого этапа, в котором несчастных доставляли из лагеря в Пизе. Ехал в нем некто по имени Павел Петрович Иванов, бывший советский офицер, который возненавидел большевизм, и всей душой уверовал в западную демократию. Поверил в нее, как в Библию. Он был человеком рассудительным, крепким, энергичным и отважным. Из-за этих качеств в лагере его очень уважали, его выбрали внутренним комендантом и он пользовался необычайной популярностью. Многократно с ним говорили о побеге. Иванов всегда возражал. — Англичане — повторял он, — дали мне честное слово, что не выдадут большевикам, я им верю. Под его влиянием, в Пизе полностью соблюдался порядок и не возникло никаких беспорядков на вокзале. До последнего момента Иванов не верил, что это могло случиться нечто подобное... До того момента, пока в Болонью не прибыл транспорт из Римини. Тогда он понял.

Из Пизы были доставлены только 100 человек. Он сказал им, чтобы быть в полной готовости: до времени, когда им начнут грузить! тогда!

Вагоны были открыты. Более 250 безоружных мужчин набросилось на британскую охрану. Иванов командовал, как в обычном бою. Первым вырвал автомат из рук полицейского и дал сигнал к бою. Те, кому удалось также обезоружить охрану залегли на путях, открыв заградительный огонь. Остальные должны были убегать. Со своей стороны, англичане открыли убийственный огонь. По одной из версий были убиты 40 британских офицеров и солдат, и 100 депортируемых. По другим данным убитых и раненых среди англичан было: 20, среди депортируемых: 60. Возможно, это ближе к истине, что ни в чем не умаляет значения кровавой трагедии.

Легкие ранения и ушибы получили почти все депортируемые. Их погрузили обратно в вагоны и повезли — в Австрию. Из Австрии отправят в Советы, где их повесят.

В лагере в Римини, оставшиеся интернированые вывесили черный флаг. Опять явился полковник Мартин и опять дал честное слово, что ничего подобного больше не повторится.

Если бы можно было раз и навсегда поверить этому слову, то последняя по хронологии битва второй мировой войны на Западе, была бы битва в Болонье 8 мая 1947 г. Эта битва была бы также последним актом «коллаборации» величайшего коллаборанта этой войны. [Величайшими коллаборационерами второй мировой войны сотрудники «Львова и Вильны» считали англичан.]

J. M.

jan_pirx: (Condor)
Статья 1947 года из "Львова и Вильны" (№21, 20 апреля). Албанский друг, о котором идет речь в очерке -- несомненно русский белый офицер-кавказец из Дикой дивизии, из числа тех, которые под началом полковника Кучука Улагая составляли охрану короля Албании, а после оккупации Албании Италией почти в полном составе перешли на службу к итальянцам.

Преступник военного времени

Рим в апреле.

Минувшая война выносит на поверхность, с одной стороны, вещи преступные, с другой стороны, — героические. Иногда, для снятия напряжения, какой-нибудь забавный эпизод. Об одном только забывают сразу, и почти полностью, что война эта была, прежде всего, — очень любопытной. Но удовлетворение любопытства неизбежно связано с познанием правды, и именно это в сегодняшней послевоенной афере труднее всего. На данный момент все более навязывается сакраментальная формула, согласно которой проповедь Его Высокопреосвященства всегда должна быть "возвышенной", а усмешка преступника, всегда должна быть "циничной". Черти ведают, как долго еще эта формула будет сохранять законную силу, но пока ничто не указывает на ее отмену. У политики для этого есть свои резоны. Наоборот, литература терпит огромный урон. Делается банальной, становится скучной, упрощается до такой степени, что становится контурной картинкой для детей, становится плоской. И именно в этом больше всего уходит от жизни, так как известно, что все вещи являются не плоскими, а выпуклыми.

К примеру, можно сочувствовать Сергею Пясецкому, который в своей трилогии о ворах ("Яблочко" и т. д. Institut Ed. — Рим) представил мир уголовных преступников в односторонне идеализированном свете, не оставляя ему ни одной черной нитки. Однако может так случиться, что и среди воров, может оказаться человек, с определенной... как бы это сказать? Эта односторонность обескураживает. А жаль, потому что тема-то по-прежнему прелюбопытная. Точно так же мне кажется, что одна из самых интересных тем послевоенной литературы, может быть, — тема военных преступников.

Read more... )

Я видел Германию снесенную под ноль. Дома, улицы, кварталы, города, замки, церкви, все. Но мне кажется, что таких руин я еще не видел.

Мы заказываем им пиццу по-неаполитански с сельдью; запивают плохим белым вином и разговор обрывается, потому что их щеки набиты едой... Все вместе взятое мучительно. На мгновение я закрываю глаза, и теперь точно знаю, что где-то и когда-то я уже видел таких людей, при таких же обстоятельствах. Где? Там, в моем садике в лесу, когда пришел председатель еврейского союза работников металлургии: "Чтобы только поболтать." Я копал тогда грядку в огороде, и он так же чесался от грязи и все время оглядывался, как затравленный волк. И еще все время смотрел на окно кухни. Когда жена вдруг позвала: "Может быть, вы хотите картошки?" — оборвал разговор на полуслове и побежал — Почти то же самое теперь, за столом, покрытым грязным экземпляром коммунистической "Унита"..

_____

— И как странно, что они бегут именно в Палестину, — сказал я своему другу, албанскому "военному преступнику". — Как же все это странно переплетается, не думаете?

— Да. — ответил албанец. — И поскольку он был набожным мусульманином, он добавил, цитируя стих из Корана: — Только Аллах указывает на прямой путь. [Коран, 16:9]

... JM ...

jan_pirx: (Condor)
Я, наконец, справился с настройками "жабы" архива газет Варшавского университета, и читаю подшивку "Львова и Вильна" -- эмигрантской газеты, издававшейся в Лондоне после войны.
Находясь под впечатлением только что прочитанной "Дороги в никуда" Юзефа Мацкевича, где описывается жуть первого советского периода Виленского края, я хотел бы поделиться с читателями моего блога статьей Юзефа Мацкевича "Дурной сон, который не кончился", написанной от имени его жены Барбары Топорской (в первые годы изгнания пан Юзеф избегал подписывать статьи своим полным именем). Эта статья -- один из первых подступов к будущему роману "Не нужно говорить вслух", который выйдет только в 1960-е годы и где будет описываться смутный период немецкой оккупации.


ДУРНОЙ СОН, КОТОРЫЙ НЕ КОНЧИЛСЯ

Я посчитала: с 1914 года до наших дней Вильно переходило из рук в руки 15 раз. Европейский рекорд. На втором месте Киев, тоже когда-то наш город. Но это уж совсем давняя история.

А с недавней истории, с истории края в годы войны, к счастью, уже осыпается лак пропаганды, часто грубой, как напр., в книге под названием «Свастика над Варшавой», и всегда в некотором роде искривляющей реальность. Реальность, над которой, ради Бога, мы можем плакать, но не должны ее стыдиться!

Еще полтора года назад, когда я рассказывала одной эмигрантской писательнице о Варшаве перед восстанием, той, в котором дня не проходило без уличной стрельбы, но женщины не теряли шика, а витрины магазинов — элегантности, а песенки -- танцевального ритма, а заговорщики — аппетита и остроумия, она сухо прервала меня:

— У нас другие сведения. В Варшаве умирали с голоду.

Я пожала плечами. Хотите обязательно все видеть в угрюмом виде... В Варшаве не умирали с голоду. Умирали от пуль и концлагерей. Часто случайно. Всегда упорно сопротивляясь, потому что таков был настрой в Варшаве. С голоду умирали в Вильне.

Read more... )

Кроме упомянутых выше причин была, должна была быть, как мне кажется, какая-то тайная пружина, которая позволяла Генерал-Губернаторству, а особенно Варшаве, во время жесточайшего террора экономически не только жить, а открыто, средь бела дня, процветать. Взять хотя бы ломившиеся от товаров магазины Пакульских! ... Один экономист пытался объяснить мне это неслыханное в Европе Гитлера состояние вещей, не знаю, насколько правильно, но во всяком случае, достаточно правдоподобно. Он утверждал, что Германия намеренно допускает в этой области свободную торговлю и оживленный оборот, с тем, чтобы скупать через подставных агентов находящиеся в обращении золото и иностранную валюту, платя за них, печатаемыми без контроля "млынарками." Мой краткий опыт черного рынка в Г. Г. позволяет мне думать, однако, что эти расчеты, если таковые и были, не увенчались успехом. И если, на самом деле, правительство Рейха выкачивало золото из Польши, то оно и уплывало, и в гораздо больших количествах, из Германии, Австрии, но даже из Парижа и из-под Киева, где оно пряталось многие годы, — в Варшаву. Потому что в Варшаве можно было купить все.

Кроме того, было характерно, что все валюты имели свои курсы на черном рынке, за которые в основном платили долларами крупными купюрами ("мякоть"), и мелкими ("сыпанка"). Золотые доллары назывались «твердью», а также "колесами". Даже царские золотые рубли с изображением Николая II («свинки») продавались по курсу, даже золотые кроны с изображением австрийского императора Франца Иосифа, франки с Наполеоном III. В отличие от этого, не было никакого курса для золотых монет современного правящего государства, так называемого «Третьего Германского Рейха», с надписью Deutsches Reich и со свастикой. Только эти монеты продавались не по курсу, а на вес золота.

Барбара Топорская.

("Львов и Вильно", 1946, №2, 17 ноября 1946)


jan_pirx: (Condor)
В дополнение к статье "Дым над Катынью".
Она появилась в 10 и 11 номерах послевоенного еженедельника "краёвцев" с символическим названием "Львов и Вильно" в 1947 году. Сканы есть на сайте Варшавского университета, но у меня они не открываются: не могу справиться с настройками Java (см. здесь). Редактором еженедельника был старший брат Юзефа Мацкевича Станислав (псевдоним "Цат" ("Cat") -- по сказке Киплинга "Кот, гуляющий сам по себе" и одновременно от слова "католик"). Уже тогда пути братьев стали расходиться. Юзеф остался на позиции непримиримости с большевизмом, Станислав (бывший после войны "министром иностранных дел" заграничного "правительства") вернулся в Варшаву.
Почти целиком статья была включена в книгу Мацкевича "Катынь: преступление без осуждения и наказания", переведенную на русский язык замечательным русским профессором в Америке Сергеем Павловичем Крыжицким, оставившим свою большую интересную библиотеку музею Бунина в Орле. Я напишу о нем отдельно. Уже собраны материалы, но для полноты картины жду еще две книги под его редакцией из-за границы: "Окаянные дни" и "Под серпом и молотом" Бунина.
Книга "Катынь" в переводе Крыжицкого есть в интернет-библиотеке "Вторая литература" и желающие могут ознакомиться с альтернативным переводом "Дыма Катыни" (глава 14 "Мои Катынские открытия" -- стр. 121 и слл.).
Польские статьи Мацкевича на тему Катыни были собраны в "пиратском" варшавском издании 1987 года, доступном в интернете на одном из университетских сайтов (часть I, часть II). Особенно интересен том 2.
При обсуждении Катыни в русском интернете иногда высказывается недоумение, почему были тщательно изучены только массовые захоронения убитых без суда и следствия польских офицеров. Это не так. В сборнике Мацкевича "От Вилии до Изара" (Лондон, 1992) есть страшный очерк "Парк Культуры и отдыха". Предупреждаю, что это не чтение на ночь.

jan_pirx: (Condor)

*

"Тайна" гильз скоро разгадывастся.

Однажды я стоял возле трупа, во лбу которого застряла пуля. Доктор Водзинский ланцетом извлекает ее, я протягиваю руку, и в это мгновение тот самый молодой человек в темных очках говорит мне:

— Нет, пулю они вам с собой не позволят взять. Ни пули, ни одной найденной гильзы.

Рядом стоит немецкий майор. Я спрашиваю у него разрешения. Он взял этот кусочек бронированного свинца и, словно взвесив задумчиво на ладони, наконец ответил:

— Да, да, это вы можете себе оставить.

— Повезло вам, — шепнул очкастый.

Вечером я еще раз напрямик спрашиваю Словенцика о гильзах. Он объясняет, что некоторое их количество действительно обнаружено, но это не имеет значения. Оружие сегодня каждый может использовать разное: — Гильзы — вообще не доказательство... — Он явно увиливает от ответа. Однако самое поразительное — то, что эта деталь следствия, замалчиваемая немецкой пропагандой, в то же время... не раздута и вообще не затронута бдительной советской пропагандой. Первому попавшемуся читателю немецких коммюнике о Катыни бросается в глаза отсутствие хоть слова о фабричной марке пуль — а аппарат пропаганды в Москве этого не заметил?!

Суть дела была запутанной и в то же время очень простой.

Оружие, использованное для расстрела польских военнопленных в Катыни, было немецкого производства.

Стреляные гильзы, обнаруженные в большом количестве, свидетельствовали, что были использованы патроны завода "Густав Геншов и Ко.", находящегося в Дурлахе, возле Карлсруэ. На гильзах стояла марка: "Geco 7.65.D.".

Какие отсюда выводы? С точки зрения немецкой пропаганды — ужасающие. И ничего удивительного, что местные власти, проводившие следствие в Катыни, были этим открытием озадачены или прямо потрясены. Вероятно, в ответ на соответствующий рапорт пришел приказ хранить это обстоятельство в строжайшем секрете вплоть до разъяснения. Сегодня мы знаем, что дальнейшие шаги были таковы: министерство пропаганды, видимо, обратилось в ОКН (Oberkommando des Heeres), Главное командование армии обратилось к главному управлению вооружений. Идет бюрократическая переписка, занимающая долгие недели, поскольку управление должно еще провести расследование на заводе "Геншов". И что же обнаруживается?

Оказывается, в годы, последовавшие за Рапалльским договором, вплоть до 1929 года, завод "Геншов" поставлял огромное количество этих патронов Советскому Союзу, кстати, транзитом через Польшу. Кроме того, вплоть до последних довоенных лет он снабжал оружием и боеприпасами с этой маркой прибалтийские государства и Польшу. Патроны "Гецо" не только наводнили польский частный рынок, но и широко использовались в армии. Таким образом, большевики, оккупировав восточные земли Польши и захватив значительные запасы оружия и боеприпасов, получили в свое владение большие запасы именно этих патронов для пистолетов.

Но разъяснение немецкого управления вооружений датировано 31 мая 1943 года. Значит, оно было сделано через несколько дней после моего отъезда из Катыни. И вполне понятно, логично и объяснимо обстоятельствами, что до 31 мая дело держали в тайне и огласили только после этой даты. Как раз наоборот, выглядело бы чрезвычайно подозрительно, если б у немцев нашелся заранее приготовленный ответ.

Ибо что доказывает озадаченность немецких властей? Косвенно: что катынское массовое убийство — не их рук дело... Ведь, если бы преступление совершили они сами, как это утверждают большевики, в провокационных целях, то они или использовали бы советские патроны, которых после бегства Красной армии им досталось много, или заранее приготовили бы объяснение — и уж никак не оказались бы озадачены. Во всяком случае, трудно себе представить, чтобы немцы оказались такими наивными в сфере преступлений.

Вот почему советская пропаганда предпочла покрыть молчанием вопрос об использованных в Катыни патронах.

Read more... )

*

Письма, письма, письма. Письма от родных. Огромное большинство их сохранилось в таком состоянии, что еще поддаются прочтению. Много таких, которые были написаны пленными в Козельске, но уже — не отправлены. На трупах обнаружено около 1650 писем, 1640 открыток и 80 телеграмм. Ни одно из этих писем, ни одна открытка или телеграмма не датированы временем позднее апреля 1940 года!

Кто не держал их в руках извлеченными из рвов смерти, из массы склеившихся трупов, — тот еще может усматривать в катынском убийстве вопрос, который сегодня можно истолковывать в плане политических интриг. Кто читал их, зажимая рот и нос платком, кто вдыхал их сладковатый трупный запах, над останками "милого", которому они были написаны, — для того нет и не может быть иных соображений, кроме обязанности бросить миру правду в глаза.

Эти письма хранились на груди, и в боковом кармане, и в заднем кармане, и за голенищем, в зависимости от тогдашней воли еще живого адресата. Хранились как реликвии. Потом их выставили на показ, ради пользы вражеской немецкой пропаганды.

В двух километрах от Козьих Гор, в поселке Грущенка, немцы устроили на веранде одного из домов выставку катынских экспонатов — в застекленных витринах, как в музее. Типичные предметы и состояние их сохранности в могилах мог видеть каждый. Рядом с документами, погонами, банкнотами, квитанциями, знаками различия, орденами и массой разных других предметов лежали письма. Немецкая пропаганда умела организовать такие показы в своих политических целях. Сегодня это уже далеко от сути дела и ни в чем ее не меняет.

Однажды у меня потекли настоящие слезы — настоящие, т.е. не от трупного смрада и не от спасительного дыма костров, а именно там, на веранде дома в Грущенке.

Это было на третий день нашего пребывания. Мы вернулись из Козьих Гор. За чистым стеклом витрины подгнившие листки, расправленные кнопками, с крупными, разборчивыми буквами: письма детей отцам.

"8 января 1940 г. — Папочка милый!! любимый!.. Почему ты не возвращаешься? Мамочка говорит, что теми мелками, которые ты подарил мне на именины... В школу я теперь не хожу, потому что холодно. Когда вернешься, наверно будешь рад, что у нас новая собачка. Мамочка назвала ее Филюська... Чесь".

12.11.40. — Дорогой папа, война наверно скоро кончится. Мы все по тебе очень скучаем и ужасно тебя целуем. Ирка постриглась и мама очень сердилась. Тепло ли в доме где ты живешь, а то у нас нечем топить. Мама хотела послать тебе теплые рукавицы, но... В апреле мы переедем к дяде Адаму и тогда я тебе напишу, как там все выглядит..."

В апреле... в апреле 1940 года любимый папочка Чеся и папа Ирки были расстреляны — выстрелом в затылок по приказу Сталина.

То, о чем я здесь писал, не ново. Десяткам "заслуживающих доверия" лиц это отлично известно. Это всего лишь то, чего не печатают, чтобы кого-то не раздражить, а у кого-то не впасть в немилость...

"Львов и Вильно", 1947, №№10-11


(Перевод Натальи Горбаневской. Из сборника "От Вилии до Изара", Лондон, 1992)
jan_pirx: (Condor)

*

Второе открытие, по сути дела, не потребовало особых усилий, поскольку конец эксгумационных работ приближался.

Тут я должен со всей силой подчеркнуть, что, впустив нас на территорию рвов, немцы предоставили нам полную свободу: ходи где хочешь, осматривай что хочешь, говори с кем хочешь.

Молодой человек с повязкой Красного Креста на рукаве, в темных очках, поляк, которого я принял за ассистента доктора Водзинского и фамилии которого не знаю по сей день, направлялся к одной из могил, отдавая какие-то распоряжения рабочим, — тут я подошел к нему и легонько придержал за рукав. Вокруг нас все смердело трупами. Лес и отдельные деревья, песок, трава, кусты и живые люди. Главное — воздух, которым мы дышали. Человек, которого я остановил, был наверняка пропитан этой трупной вонью с ног до головы и, с этой точки зрения, ничем не выделялся, а темные очки делали его лицо более непроницаемым, чем другие, но я послушался интуиции.

— Что здесь не в порядке? — спросил я его. Он отдернул руку и резко ответил:

— Что тут может быть не в порядке?

— Что-то, чего немцы не оглашают в своих коммюнике... — и я одним духом сказал ему, кто я, откуда и зачем сюда приехал.

Темные очки смерили меня с выражением, разгадать которое я, разумеется, не мог.

— Вы понимаете, что я обязан знать правду, — добавил я.

— Да. Прежде всего, ложная цифра.

Я отнял ото рта платок, и трупный смрад ударил меня с удвоенной силой. Когда этот разговор шел, цифра 10-12 тысяч погибших не ставилась под сомнение. Немцы упорно настаивали на ней в каждом коммюнике.

— Как это?.. Их не столько?

— Какое там! — он пожал плечами. — Мы раскопали семь могил. Тут, как видите, лежат еще нетронутые слои трупов, но позавчера мы уже достигли дна. Там, вон там, в подпочвенной воде, в той небольшой могиле, где плавают такие позеленевшие трупы, — может, будет еще с пятьдесят. Сейчас я вам скажу: может быть, мы дотянем примерно до четырех с половиной тысяч трупов, ни одним больше.

— Так зачем немцы сообщили такую раздутую цифру?

Read more... )

*

Профессор Бутц честно признается, что это обстоятельство заставляет задуматься. Действительно, кроме Киселева, выстрелов никто не слышал.

— Я вам покажу гараж. — Мы идем по дороге в направлении пресловутой "дачи", дома отдыха НКВД. — Я искал в этом гараже, — продолжает профессор Бутц, — следы пуль. Я думал, что, как часто бывает у большевиков, могли расстреливать в гараже. Ставят перед гаражом машину и запускают двигатель на полных оборотах. Но следов пуль здесь нет. Жертв расстреливали на краю могил. Выстрелы, по-видимому, глушил лес, мелкий калибр и большое расстояние до ближайших изб. Может, найдутся и еще такие, кто слышал. Мы же не всех в окрестностях допрашивали. Да многих уже и нету. Пошли в армию или эвакуировались, когда Красная армия отступала.

"Дача" действительно производит впечатление типично русской виллы, которую по-русски и называют дачей. Такие дачи до революции строили себе за городом богатые купцы. Вид отсюда красивый. Наконец-то можно свободно вздохнуть. Далеко внизу течет Днепр, синий на фоне еще безлиственных кустов, которые щетиной покрывают обрыв. Вниз спускается деревянная лестница — на самое дно оврага. Летом тут, должно быть, хорошо. Можно купаться. Когда наступает тепло и все зеленеет, здесь, наверно, полно соловьев. Осенью, конечно, алеет рябина, калина, тянутся перелетные птицы вдоль русла Днепра к Черному морю и дальше на юг, на юг, через эту тюремную страну, ныне так ужасно разрытую землянками. Вероятно, тяжело умирать, глядя в этот Божий простор. Например, с веранды. Что за людей, отдыхавших здесь, рождали матери — чтобы потом они шли в лес поработать палачами и снова возвращались отдохнуть? А вы как думаете, воробьи на крыше, строя сейчас гнезда под застрехой? Они что-то щебечут. Молчат деревья, кусты, река продолжает свое течение.

Снова пошел дождь. Доктор Бутц, затянутый в мундир, глядит скучающе. Он водил здесь уже не одну экскурсию.

— Возвращаемся, — говорит он.

— А могу ли я спросить, господин доктор...

— Пожалуйста. Я здесь для того, чтобы отвечать на ваши вопросы.

— Одна вещь меня интересует... Неужели нигде не нашли стреляных гильз? И не удалось ли установить, на каком заводе произведено оружие, из которого расстреливали жертв?

Лицо немца становится серьезным.

— Ничего конкретного не могу вам пока сказать.

jan_pirx: (Condor)

ДЫМ НАД КАТЫНЬЮ


jozef_maciewicz_1943
(Юзеф Мацкевич (третий слева) в Катыни)

Немцы эксплуатировали катынские могилы как рудники, дающие сырье для их политико-пропагандистской операции, которой они старались придать как можно более широкий размах.

Польско-советские отношения еще до этого так испортились, что всего-то и нужно было — вбить клин между обеими сторонами. Немцам, кроме того, было важно обработать общественное мнение у себя в Рейхе, еще важнее — распропагандировать оккупированные народы Европы, особенно Восточной, которым кошмарные снимки катынских рвов с трупами должны были зримо показать, какая судьба ждет их под большевицким господством. Но пропагандистская игра на неслыханном преступлении имела и еще одну цель: пробудить совесть демократического мира, который вступил в союз с большевиками ради общей борьбы с Гитлером.

Побочной целью еще было перекрыть и отодвинуть на задний план собственные гитлеровские преступления, о которых с неослабной энергией кричала печать и пропаганда Объединенных Наций.

Операция частично достигла успеха. А кроме того, немецкая пропаганда записала на свой счет в рубрику достижений разрыв польско-советских отношений и, тем самым, первый раскол в лагере союзников.

Это выразил Грегор Словенцик, обер-лейтенант при Geheime Feldspolizei, прикомандированный к операциям по пропаганде в Катыни. В письме жене он писал:

"...с утра до вечера я нахожусь со своими трупами в 14 километрах от Смоленска. Благодаря этим беднягам я могу что-то сделать для Германии, и это прекрасно... Катынь нагружает меня работой бесконечно. Я должен всем управлять, принимать делегации, выступать по радио, а кроме того, сам пишу книгу под названием 'Катынь'..."

Словенцик заканчивает письмо словами о том, что гордится "политическим успехом", состоящим в польско-советском разрыве.

Грегор Словенцик был австрийцем, а до армии — маленьким венским журналистом. Это письмо каким-то образом попало в следственное дело Нюрнбергского процесса, и французская газета "Монд" опубликовала отрывки из него как косвенное подтверждение того, что катынское дело было всего лишь немецкой инсценировкой и ничем иным.

Read more... )

Такое количество газет не сохранилось бы в карманах военнопленных в течение полутора лет, если бы, как гласит советская версия, в августе 1941 года они еще были в живых. Газета, даже вражеская, — для пленного тот источник информации, до которого он особенно охоч. Поэтому хранение старых газет было бы полной нелепицей и чепухой, особенно по сравнению с такими важными событиями, какие приносил каждый день идущей мировой войны. А уж тем более — по сравнению с началом советско-германской войны, которая могла прямо повлиять на судьбу польских пленных. Ну, чего уж тут разглагольствовать — чепуха, да и только! А как бытовой материал: для упаковки, стелек, цигарок — бумага истерлась бы и изорвалась, не выдержала бы такого промежутка времени. Да, старых газет они хранить не могли. Должны были бы иметься новые. Но таких, с более поздней датой, не было ни одной.

Следовательно, датировка этих газет, найденных при останках, если смотреть с точки зрения здравого смысла, честно, — вне всякого сомнения дает датировку убийства: весна 1940 года. Разве что...

Разве что существовала возможность — до того, как публично продемонстрировать эти трупы, — произвести секретный доскональный обыск карманов и убрать все газеты с позднейшими датами. Но, как мы видим, убрать позднейшие газеты было бы еще недостаточно. Следовало бы снабдить трупы газетами с более ранними датами. Значит, если бы немцы действительно произвели такие невероятно сложные расчеты, какие подтвердили бы советскую версию, то им пришлось бы закупить или иным способом раздобыть сотни и сотни советских газет за март-апрель 1940 года и...

Я снова вернулся на край могилы, откуда продолжали извлекать трупы.

— Вам нехорошо? — спросил швед.

Я помотал головой и продолжал глядеть. Передо мною — зияющий ров, а в его провале — слоями, плотно, как сельди в бочке, — трупы. Мундиры, шинели, гимнастерки, ремни, пуговицы, сапоги, всклокоченные волосы на черепах, рты у некоторых приоткрыты. Как раз перестал сеять дождик, и бледный луч солнца пытался пробиться через крону сосны. — "Тинь-тинь-тинь!" - запела обрадованная птичка. А луч упал в могилу и на мгновение сверкнул на золотом зубе в открытом рту одного трупа. Выходит, не выбили... — "Тинь-тинь-тинь!" — Ужасно. Руки-ноги переплетены, все как валком спрессовано. Серые, мертвые, ряд за рядом, сотня за сотней, безвинные, беззащитные солдаты. Крест ордена "За воинскую доблесть" виднеется на самом верху. Голова подмята сапогом товарища. А тот лежит лицом вниз. Этот еще в фуражке. Исключение. А там дальше все в шинелях, и в этой липкой массе не разобрать индивидуальных очертаний. Да, масса, такое любимое в Совдепии слово.

— Идемте отсюда, — снова говорит швед, молодой симпатичный человек. — Вы совершенно белый. Тут и в самом деле выдержать невозможно. — Он снял очки, отер пот, хотя было холодно.

— Минуточку.

Спрессованная масса тел до такой степени сжата, склеена трупной жидкостью, можно сказать, спаяна, что рабочие, которые спускаются в ров у меня на глазах, чтобы извлечь очередные тела, вынуждены очень осторожно поддевать их, а потом силой почти что отрывать от остальной массы.

Нет, это невозможно! Никакой человеческой силы, никакой техники не хватило бы на то, чтобы осмотреть, обыскать, поотстегивать карманы этих трупов, вынуть из них одни предметы, засунуть другие, снова все уложить, застегнуть, навалить обратно слой за слоем! Догадаться завернуть какие-то вещи в специально подобранные по датам клочки газет, сделать убитым стельки в сапоги!.. Кому-то положить в карман махорку, завернутую в "Глос радзецкий", и именно от 7 апреля 1940 года!.. Абсурд. Закопать заново и месяц спустя (так утверждается в советской версии) откапывать и показывать экспертам, добиваясь при этом участия Международного Красного Креста в расследовании!

Все-таки, значит, в одном сомнения нет: преступление могли совершить только большевики.

На катынских трупах было найдено около 3300 писем и открыток, полученных военнопленными от родных из Польши, и несколько написанных и не отправленных ими — в Польшу. Ни на одном из этих писем, ни на одной из этих открыток нет даты позднее апреля 1940 года. Это подтверждают и семьи в Польше, переписка которых внезапно оборвалась в это время. Большевики могли бы ответить, что по каким-то причинам лишили военнопленных переписки. Они этого не утверждают, потому что им нечем это обосновать. А в отношении газет у них нет никакого объяснения, никакого, которое отвечало бы здравому смыслу.

Работа подвигается. Труп, оторванный от общей массы, кладут на носилки, потом в ряд. Оттуда — снова на носилки и на осмотр. Один за другим, один за другим. День за днем, неделя за неделей — тысячи... Сколько их, этих тысяч...

Profile

jan_pirx: (Default)
jan_pirx

February 2017

S M T W T F S
   1 23 4
5 6 78910 11
12 13 1415 16 17 18
19 202122232425
262728    

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 24th, 2017 12:34 am
Powered by Dreamwidth Studios