jan_pirx: (Condor)
Мне не хочется растекаться в критике 12-томника Георгия Федотова, который я сейчас читаю, не нужно тратить на это время. Хочу обратить внимание читателей этого издания, что оно очень далеко от академичности. Есть примеры вопиющие. Например, в 6-й том включена статья "Германия "проснулась"", а в комментарии указано, что она раньше не перепечатывалась. Статья взята из 7-го номера "Нового града", где она вышла за подписью "Редакция". 7-й номер был первым, где в числе редакторов на первой странице стоят имена Бунакова и Федотова, без Степуна. Между тем, автором статьи является Федор Степун, а имя свое с обложки он снял после прихода к власти Гитлера.
Ну и что, что Кротов написал: "Текст, конечно, написан Георгием Федотовым"? Сразу хватать и включать в многотомник? Да уж не из интернета ли взяли? Да, следующая статья в номере принадлежит Федотову и называется "Демократия спит". Он ведет диалог со Степуном. Статья была ошибочно включена в библиографию Федотова его вдовой, но редакция YMCA-Пресс знала, что она принадлежит Степуну и сознательно не включила ее в свой многотомник.
«Написанная мною в 1933 г. статья “Германия проснулась" была без всяких изменений и без моей подписи напечатана как редакционная в 7 номере нашего журнала» -- Федор Степун в очерке о Георгии Федотове ("Новый журнал", 1956). Поэтому она и была обоснованно включена в "Сочинения" Степуна 2000 года.
jan_pirx: (Condor)

Первой предпосылкой культуры является сам человек. Мы жадно вглядываемся в черты нового человека, созданного революцией, потому что именно он будет творцом русской культуры. Вглядываемся — и не узнаем его. Первое впечатление — необычайная резкость происшедшей перемены. Кажется, что перед нами совершенно новая нация. Спрашиваешь себя с волнением и даже мукой: полно, да русский ли это человек? Перебираешь одну за другой черты, которые мы привыкли связывать с русской душевностью, и не находишь их в новом человеке. И вместе с тем сколько новых качеств, которые мы привыкли видеть в чужих, далеких национальных типах. Что осталось от «Святой» и от «вольной» Руси, но также и от Обломова, от «мальчика без штанов» и от всех положительных и отрицательных воплощений русского национального лица? Мы привыкли думать, что русский человек добр. Во всяком случае, что он умеет жалеть. В русской мучительной, кенотической жалости мы видели основное различие нашего христианского типа от западной моральной установки. Кажется, жалость теперь совершенно вырвана из русской жизни и из русского сердца. Поколение, воспитанное революцией, с энергией и даже яростью борется за жизнь, вгрызается зубами не только в гранит науки, но и в горло своего конкурента-товарища. Дружным хором ругательств провожают в тюрьму, а то и в могилу, поскользнувшихся, павших, готовы сами отправить на смерть товарища, чтобы занять его место. Жалость для них бранное слово, христианский пережиток. «Злость» — ценное качество, которое стараются в себе развивать. При таких условиях им не трудно быть веселыми. Чужие страдания не отравляют веселья, и новые советские песни, вероятно, не звучат совершенно фальшиво в СССР:

И  нигде  на  свете  не  умеют,

Как у нас, смеяться и любить...

Read more... )

Что же, значит ли это, что Россия умерла? Что СССР, союз восточно-европейских народов, лишен какой бы то ни было русской национальной окраски, и нельзя уже в будущем говорить о русском народе, как носителе особой национальной культуры? Заключение поспешное, но вопрос ставится именно так. Как ни дико это звучит для нашего уха, но мы должны иметь мужество смотреть прямо в лицо будущего. Нации не вечны. Тысячелетие, может быть, не слишком ранний срок для смерти нации, хотя мы не знаем никаких законов, определяющих длительность ее жизни.
Георгий Федотов
(Из статьи "Русский человек", "Русские записки" III, Париж, 1938)

jan_pirx: (Condor)

ПОСЛЕДНИЕ РАБОТЫ Г. П. ФЕДОТОВА

Я подробно остановился на проблемах интеллигенции и демократии, так как их разработкой был наиболее тесно связан с Г. П. Федотовым как со своим соредактором по «Новому Граду». Но, конечно, я отдаю себе отчет в том, что надо было бы тщательно проанализировать еще и последние работы Георгия Петровича, написанные им в 40-х годах и напечатанные в «Новом Журнале», но сделать это в пределах журнальной статьи совершенно невозможно.

Четыре статьи: «Новое отечество», «Рождение свободы», «Россия и свобода», и, наконец, «Судьба империй» принадлежат к самому волнующему, увлекательному, но и спорному, что было написано Федотовым. В каждой строчке и в каждой букве чувствуется до чего напряженно жил Федотов во время и после войны, и как гражданин мира и как русский патриот, как вселенский христианин и православный демократ. Все четыре статьи предельно насыщены мыслями и мучительно сложны по своим часто противоречивым чувствам. Читая их, видишь перед глазами как бы пылающий горизонт; «нельзя запечатлеть всех молний», а потому и нельзя передать всех прозрений и мук этих работ. Бывшее уже и раньше весьма сложным отношение Федотова к России — временами он особенностями России оправдывал большевизм, временами из-за особенностей большевизма чуть ли не проклинал Россию — с войной еще осложнилось.

Read more... )

Я отнюдь не защитник взгляда Ницше, что исторические события нельзя рассматривать с моральной точки зрения. Но всё же я думаю, что слишком моралистическое отношение к жизни человечества лишает историка и в особенности историософа того живого ощущения метаисторического смысла человеческих судеб, которое всегда было свойственно великим трагикам: Эврипиду, Софоклу, Шекспиру, Расину и Клейсту. Это ощущение как будто бы чуждо Федотову. Быть может потому, что трагедийное понимание истории, несмотря на свои религиозные корни, всё же таит в себе и некоторое эстетическое оправдание зла. Этого же оправдания Федотов никогда не принимал.

Ф. Степун ("Новый журнал", книга 49, 1957, с. 222 -- 242)

jan_pirx: (Condor)

Г. П. ФЕДОТОВ И «НОВЫЙ ГРАД»

Быть может последние статьи Федотова, опубликованные в «Новом Журнале», глубже и значительнее его коротких отчасти программных, отчасти полемических высказываний в «Новом Граде». Всё же и эти высказывания имеют свои преимущества. Уже М. В. Вишняк отмечал в своем фельетоне, что Федотов на протяжении одной статьи иной раз меняет свое отношение к предмету своего исследования. Мой разбор трагедии интеллигенции, думаю, подтвердил это мнение Вишняка. Примеры такой непоследовательности мысли можно было бы без труда найти и в других статьях Георгия Петровича. Человек исключительно больших знаний в самых разнообразных областях культуры, подлинно ученый муж, Федотов всё же не был научным работником. Все его высказывания, даже и научные, таят в себе печать этически-волевых импульсов. Писательское же оформление этих высказываний всегда носит скорее эстетический, чем научно-дисциплинированный характер. Хорошо помню признание Георгия Петровича, что он не станет читать Канта и его русских последователей, употребляющих такие варварские термины, как «ценность» или «значимость», дабы не испортить своего стиля. Симптоматическое значение этого замечания остается в силе даже если бы оказалось, что Федотов всё же изучал Канта. Думаю, что этими особенностями духовной природы Федотова и его писательского таланта объясняется то, что его статьи производят тем большее впечатление, чем сильнее в них чувствуется волевой нажим, чем крылатее и парадоксальнее, стяженнее и раккурсивнее звучат их художественно-публицистические формулы. Ясно, что в редакционных, водительских статьях такой стиль является в большей степени оправданным, чем в более веских и наукообразных статьях в «Новом Журнале».

Моя характеристика федотовского творчества отнюдь не означает отрицательного отношения к нему. Наоборот: первая же прочитанная мною статья Федотова превратила меня в его поклонника, каким я поныне и остался. Только что перечитав почти все работы Федотова, я с новою силой почувствовал, до чего меня волнуют его образы и его ритм, его мысли и его двусмысленности, его страстность и его пристрастия. Всё же скажу: чтобы с пользою читать Федотова, надо научиться его читать, что невозможно, если не найти ключа к стилистике его творчества. Для выяснения того, что я хочу сказать, приведу хотя бы только один пример.

Read more... )

В своем тепло написанном фельетоне от 7 июня 1956 г. Марк Вениаминович Вишняк с удовлетворением отмечает, что приход к власти Гитлера заставил Федотова пересмотреть свои позиции, порвать со своим «полуфашизмом», взять в кавычки пресловутую «пореволюционность» и признать, что формальная демократия гораздо менее фиктивна, чем так наз. «реальная» в Советском Союзе и «корпоративная» в Португалии.

Оспаривать верность утверждения М. В. о произошедшем в Федотове переломе мнений и настроений — мне невозможно, так как я с 1937 г. не видел Г. П., он же о перемене своих настроений, по словам Вишняка, публично, к сожалению, не высказался.

Всё же, я позволяю себе думать, что полуфашистом, как его называет Вишняк, Федотов никогда не был и быть не мог. Таким он мог Вишняку показаться лишь потому, что для Марка Вениаминовича, как для типичного демократа 19-го века, никогда не существовало той разницы, о которой уже шла речь: — разницы между фашистской идеократией, могущей осуществляться только насильничеством, и чаемой Федотовым свободной теократией, живущей верою в абсолютность истины. Не думаю также, чтобы Федотов лишь после захвата власти Гитлером стал формальную демократию Запада предпочитать «реальной» большевистской, так как никакой демократии в большевизме никогда не было и большевистский строй никакими силами нельзя подвести ни под христианскую ни под секуляризированную демократию, как их понимал Федотов. С корпоративной демократией дело обстоит уже несколько сложнее. Отрицая корпоративную демократию при современном утилитаризме и в связи с уничтожением многопартийности, Федотов всё же считал, что при возрождении творческого и этического, средневекового отношения к труду, как к искусству и долгу, она могла бы приобрести и свои преимущества.

Что Федотов слово «пореволюционность» стал брать в в иронические кавычки — верно. Я сам его в этом упрекал. Но это не означало у него отход от идей «Нового Града». В кавычки Федотов начал брать этот термин лишь потому, что узурпированный всевозможными фашистскими и полуфашистскими организациями он стал постепенно терять свой новоградский смысл. Хочется надеяться, что перелом во взглядах Федотова не был столь значителен, как то показалось М. В. Вишняку.

jan_pirx: (Condor)

Г. П. ФЕДОТОВ И ПРОБЛЕМА ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ

В «Трагедии интеллигенции» Федотов высказывает мысль, что интеллигенция, уничтоженная революцией, не может возродиться, так как она потеряла всякий смысл. Спустя 12 лет он в статье «В защиту этики» подтверждает это свое мнение: «интеллигенция кончается Лениным». Эти, на мой взгляд, преждевременные похороны «интеллигентской кружковщины» опять-таки связаны с марксистской закваской федотовского социализма. Федотов и сам пишет: «марксизм отрицает интеллигенцию».

В чем же однако Федотов видит сущность интеллигенции?

Подчеркивая, что интеллигенция сама писала свою историю, но до «канонического» определения себя самой так и не дописалась, Федотов, в качестве основных свойств интеллигенции, выдвигает два признака, — идейность и беспочвенность. Первое определение мне кажется неоспоримо верным, хотя и требующим уточнения. Второе же представляется мне весьма сомнительным. Без почвы, в которой таятся его корни, никакое растение расти не может; на хорошей почве оно растет быстро и расцветает пышно; на дурной — хиреет; на камне ничего не растет, камень не почва. Но если так, то как объяснить себе быстрый рост созданной, по мнению Федотова, Петром Великим интеллигенции? Разве не она пробудила ото сна русский народ, разве не она взбудоражила революционными мыслями и мечтаниями его сознание и сердце, разве не она начала борьбу против монархии и Церкви, разве не она своими столетними усилиями взорвала в 1917 году исторически сложившуюся Россию? Разве все эти успехи не свидетельствуют о том, что под ней была тучная историческая почва, гораздо более плодоносная, чем та, которую чувствовали у себя под ногами так называемые «почвенники»? Чувствуя, как мне кажется, эту своеобразную укорененность интеллигенции в исторической жизни России, Федотов слово беспочвенность часто заменяет словом «неделовитость». По его мнению «деловитость и интеллигентность несовместимы», почему с его точки зрения «из интеллигенции и приходится исключить всю огромную массу учителей, врачей, инженеров, ветеринаров, телеграфистов и даже профессоров». Мне кажется, что такое исключение из интеллигенции всех дельных людей, всех «честных тружеников на ниве народной» делает совершенно непонятной победу интеллигенции над монархией. Члены центральных комитетов, революционеры-профессионалы, подпольные пропагандисты и полулегальные публицисты своими силами русской монархии никогда бы не одолели. Революция только потому и стала возможной, что идеи генеральных штабов революции проводились в жизнь всеми теми «деловыми людьми», которых Федотов, против их собственной воли и против их понимания своей роли в русской жизни, лишает почетного звания русских интеллигентов. Всё это так, тем не менее за федотовским утверждением, что деловитость и интеллигентность несовместимы можно признать некоторую правду.

Read more... )

В этих последних словах И. И. Бунаков не мог не услышать как точной формулы своего покаянно-духовного настроения, так и своей общественно-политической программы. Преодолев некоторые изначальные сомнения, он, с самого начала завороженный талантливостью Г. П., решил, в чем я его горячо поддерживал, пригласить Георгия Петровича в качестве соредактора в Новый Град, где Г. П. сразу же занял первое место*.

[* В своем посвященном Г. П. Федотову фельетоне М. В. Вишняк отмечает, что «имя Степуна, как редактора, было снято с обложки журнала только начиная с 7 номера; в 1938 году он продолжал находиться в Германии и после прихода к власти Гитлера». В дополнение к этому разъяснению, считаю важным прибавить, что в гитлеровской Германии я проживал начиная с 1937 года в качестве уволенного по политическим соображениям из высшего учебного заведения профессора, которому было запрещено как печататься, так и публично выступать с лекциями.

Никакого расхождения между мною и редакцией «Нового Града» по вопросу о национал-социализме, как мог бы подумать непосвященный читатель на основании слишком краткой заметки Вишняка, никогда не было. Это доказывается тем, что написанная мною в 1937 г. статья «Германия проснулась» была без всяких изменений и без моей подписи напечатана как редакционная в 7 номере нашего журнала.]

jan_pirx: (Condor)
Блестящая статья Федора Августовича Степуна о Георгии Петровиче Федотове.

Г. П. ФЕДОТОВ

Впервые я услышал имя Георгия Петровича Федотова от Семена Ильича Штейна, очень умного, саркастического историка, специалиста по средним векам, который мало о ком отзывался положительно. От Федотова же, которого он знал еще по Петербургу, он был в восторге. Хвалил его глубокую эрудицию, его исключительный писательский талант и его чуткое, даже нежное, сердце, которое завело его в лагерь левых социалистов.

Через некоторое время — это было, вероятно, в зиму 1926-1927 г. — мы встретились с Георгием Петровичем в Берлине. Впечатление было несколько неожиданное. Ни намека на столь свойственную большинству русских людей житейски-бытовую простоту в обращении, очень сдержанная речь с паузами и умолчаниями, тихий, но богатый интонациями голос; во внешнем облике, несмотря на заношенный пиджачек, нечто очень изящное, хрупкое и даже «декадентское», что не встречалось у писателей-бытовиков и партийцев-общественников. Во всем образе нечто аристократически-отъединенное, отнюдь не располагающее к интимности.

Вскоре после этой первой встречи я прочел в «Верстах» ставшую впоследствии знаменитой статью Федотова «Трагедия интеллигенции» и был сразу же захвачен писательским дарованием автора: ускоренным пульсом его мысли, яркостью и крылатостью его языка. В статье чувствовался не только ученый историк, но и страстный политический публицист. Созерцание прошлого явно определялось волею к созданию будущего. В каждом образе и в каждом обороте мысли динамика торжествовала над статикой. Всё дышало с одной стороны христианским ожиданием преображения мира, а с другой — подчинением марксистскому требованию активной, т. е. изменяющей лицо мира науки.

Думаю, что особенность федотовского миросозерцания главным образом объясняется противоестественным сращением начал христианской истины и марксистской социологии, что его, в известном смысле, сближает с знаменитым немецким протестантским богословом Тиллихом, стяжавшим себе в Америке большую известность.

«В революционном марксизме, особенно русском, — пишет Федотов, — живет, хотя и темная, религиозная идея: по своей структуре революционный марксизм является иудео-христианской апокалиптической сектой. Отсюда он сделался в России не только рассадником политических буржуазных идеологий, но и богословских течений. В отличие от народничества, которое по своей отрешенности могло развиваться только в сектантство, марксизм в социально-классовом сознании своем и догматизме системы таит потенции православия: они были вскрыты вышедшими из него вождями новой богословской школы».

В этой характеристике марксизма тонко сплетены бесспорно верные утверждения с рискованными преувеличениями. Верно, что марксизм, в особенности русский, был порожден темными религиозными идеями. Утверждать же, ссылаясь на новую религиозную философию, что он таит в себе потенции православия, вряд ли правильно, так как учения Бердяева, Булгакова, Франка и Струве отнюдь не являются актуализацией православных потенций марксизма, а безоговорочным отрицанием его псевдо-религиозной материалистической философии. У Бердяева от марксизма осталась разве что только ненависть к буржуазии, характерная не только для русских марксистов, но быть может в еще большей степени для таких религиозных мыслителей, как Достоевский и Константин Леонтьев. Говорить о материализме у Булгакова можно разве только в смысле приравнения матери-Земли к Богородице, но это приравнение с бывшими марксистскими убеждениями Булгакова не имеет ничего общего. У Франка и Струве, перешедших на явно консервативные позиции, и таких минимальных следов бывшего марксизма не найти.

Read more... )

Возрождение интеллигенции Федотов, как мы сейчас увидим, отрицал, но сам он был типичным русским интеллигентом, правда, интеллигентом совершенно нового духа И стиля, в котором церковное православие гармонически сливалось с социальной встревоженностью и утонченнейшею культурой художника и эстета. Думаю, что этим сочетанием прежде всего объясняется та крупная роль, которую он, слишком рано ушедший от нас, сыграл в судьбах и творчестве русской эмиграции.

jan_pirx: (Condor)
Профессор Гарвардского университета Михаил Михайлович Карпович приехал в США в качестве секретаря Бахметьева, и в результате октябрьской революции навсегда остался в Америке. Для Георгия Петровича Федотова он был своеобразным ангелом-хранителем: заботился о нем, давал возможность печататься. Лето Георгий Петрович проводил на даче Карповича в Вермонте. Карпович был тем человеком, который сделал "Новый журнал" таким, каким мы его любим, и эта традиция после смерти профессора была продолжена Романом Гулем.

Г. П. ФЕДОТОВ

Георгий Петрович Федотов скончался 1-го сентября с. г. Его нашли мертвым в гостиной той больницы, где он провел последние недели своей жизни, в кресле, с раскрытым томом гётевского «Вильгельма Мейстера» в руках. Близкие к Г. П. люди рассказывают, что после смерти Н. А. Бердяева он сказал: «Николай Александрович умер за письменным столом, и это была подходящая для него смерть, потому что он так много писал. Я пишу меньше, но зато очень много читаю и потому, вероятно, умру за книгой».

Читал Г. П. действительно очень много, но и писал он немало, и писал притом замечательно. До сих пор живо вспоминаю то чувство радости, которое я ощутил, когда около четверти века тому назад прочел первую (для меня) статью Г. П. Она называлась «Три столицы» и появилась в эмигрантском журнале «Вёрсты». Подписана она была именем Е. Богданова — псевдонимом, которым Г. П. пользовался в начале своей эмигрантской жизни (если не ошибаюсь, под этим псевдонимом он напечатал всего три статьи: еще одну статью в тех же «Вёрстах» и первую свою статью в «Современных Записках»).

Радость, которую я тогда испытал, была радостью встречи с новым и большим талантом. На статье была видна печать яркой творческой индивидуальности автора. Своеобразно было и то, что он говорил, и то, как он говорил. Было ясно, что в русской литературе появился автор, у которого были своя тема и свой стиль. Тема его была значительна, а стиль свидетельствовал о высокой степени словесного мастерства. Это первое впечатление подтвердилось и укрепилось в течение последующих десятилетий — всего того времени, которое Г. П. пробыл с нами. Сейчас у меня нет никакого сомнения, что Г. П. был одним из первых русских стилистов нашего времени и одним из самых замечательных явлений в русской культурной жизни пореволюционной эпохи.

О Г. П. Федотове, как стилисте, мыслителе и историке, надо было бы писать подробно, и надеюсь, что это будет сделано — в частности, на страницах нашего журнала. В этой небольшой заметке мне хотелось бы остановиться на более общей теме — на теме того своеобразия, которое так поразило меня в первой же, прочтенной мною, статье Г. П. Федотова. Скажу прямо, что я редко встречал такого умственно и духовно независимого человека, как Георгий Петрович. И эта его независимость проявлялась одновременно в двух направлениях — моральном и стилистическом.

Моральная независимость Г. П. выражалась в том, что там, где дело касалось его убеждений, он органически не был способен ни к каким уступкам и компромиссам. В этом отношении в нем даже был, пожалуй, некоторый максимализм. Когда он находил нужным о чем-нибудь высказаться, — а он едва ли когда-либо писал иначе, как под давлением внутренней потребности, — он писал без всякой оглядки по сторонам, не считаясь с тем впечатлением, которое его слова могут произвести — всё равно, на его ли идейных противников, или на его друзей и сторонников. И временами он даже, как бы сознательно подставлял себя под удары, не сглаживая никаких углов, не обходя никаких подводных камней, напротив — заостряя самые смелые и самые спорные свои мысли. Иногда казалось, что он говорил больше, чем хотел сказать. И так как он был такой большой мастер слова, то могли возникать и возникали подозрения, что в этих случаях он становился жертвой собственного своего стилистического таланта. В какой-то мере такие подозрения законны по отношению ко всем людям, наделенным даром красноречия — устного или письменного. И всё же, я думаю, что преувеличения Г. П. истекали не из любви к «красному словцу», а из увлечения мыслью или увлечения чувством, — что в его случае, в сущности, было одно и то же, поскольку у него, как и у Герцена, мысль всегда была эмоционально окрашенной.

Read more... )

Г. П. часто шокировал многих из своих читателей. Его упрекали иногда в политической безответственности, в высказывании опасных и смущающих умы мыслей. Очень часто это происходило от того, что игнорировалось своеобразие его подхода, что его историософские размышления принимались за формулировку практической программы политического действия. Практическим политиком Г. П. может быть и не был. Но, если политика не есть самодовлеющее занятие, если и она, при всей своей злободневности, должна быть укоренена в каких-то высших ценностях, то и политические программы и даже тактические установки нуждаются в такого рода пересмотре. А это значит, что многие рискованные мысли Г. П. Федотова, помимо их теоретического интереса, имели и свою прагматическую ценность — если не для политики сегодняшнего дня, то для политики дальнего прицела.

Все мы способны стать жертвами рутины и все мы нуждаемся время от времени в целительной встряске застоявшихся понятий и эмоций. Вот почему, при мысли об уходе из жизни Георгия Петровича, к чувству большой личной потери присоединяется и горькое сознание того, что на трудном нашем пути нам будет не хватать его творчески беспокойного ума и всегда живительного слова.

М. Карпович (Новый журнал, книга 27, 1951, с. 266 -- 272)

jan_pirx: (Condor)


Трудными путями возвращается Георгий Федотов в нашу жизнь. Две идеи причудливо сочетались в нем: идея социализма, позднее определяемая им самим как “демократия” и Православие. Эта двухполюсность терзала, мучила его всю жизнь, создавая напряжение, которое заряжало его творчество. Он был сам по себе. У него не было и не могло быть полных единомышленников, верных учеников-продолжателей. Творчество его больше всего сродни творчеству крупного художника со своим взглядом, техникой, стилем, создающего свое направление, свои неповторимые шедевры. Не нужно ему подражать, нужно всматриваться и пытаться понять. И тогда в душе рождается чувство сопереживания, восхищения мастерством.

Он был мастер, и это понимали все знавшие его. Высоко одаренный человек.

В 1988 году, не без колебаний, Горбачев позволил широко отметить 1000-летие Крещения Руси. Открылись каналы, появилась возможность. И Никита Алексеевич Струве воспользовался этой возможностью. Большим тиражом были изданы и завезены в Россию 1-й (второе издание) и 4-й тома публицистики Федотова. В первом томе был помещен биографический очерк, написанный в 1966 году вдовой Федотова Еленой Николаевной. Этот очерк, когда писался, имел важную задачу: объяснить эмигрантскому читателю, тогда хорошо знакомому с работами Федотова, почему он такой, а не иной, объяснить его своеобразие через жизненный путь. Что же произошло у нас? Очерк Федотовой был использован как первичная информация о Федотове, и это во многом сыграло злую шутку с судьбой его наследия в нынешней России. Уже в том же 1988 году в журнале “Наше наследие” публикуются 2 небольшие главы из “Святых Древней Руси” с предисловием Топорова, которое представляет собой простой пересказ биографического очерка Федотовой с небольшими комментариями: из небогатой семьи, член РСДРП, ссылка, партийная работа, увлечение христианством и т. д. Ко всему этому было присовокуплено не совсем удачное короткое эссе Юрия Иваска “Молчание”, вполне понятное современникам и друзьям, но дающее неправильные акценты “антоновскому наиву” здесь. И понеслось...

Толстые и тонкие журналы наперебой начали вставлять коротенькие и длинные статьи Федотова разных лет, с почти одинаковыми комментариями, надерганными из многострадальной статьи Елены Федотовой.

За Георгия Федотова ухватились реформаторы-обновленцы, что хорошо видно по первой монографии: “Святые Древней Руси”, изданной “Московским рабочим” в результате энергичной деятельности С. С. Бычкова (если верить тому, что он пишет). Первое короткое предисловие написал Д. С. Лихачев (о том, какой Федотов талантливый, и как Лихачев в начале 20-х участвовал в каком-то религиозном кружке). А второе: настоящий “паровоз” – принадлежало перу о. Александра Меня. О. Александр к тому времени Федотова прочитал, понял его хорошо, но представил очень предвзято, в своем духе: как борца за вселенскость, непримиримого врага всех черных монархистов, националистов и мракобесов. Эх, лучше бы этого предисловия не было, поскольку оно отвратило от Федотова многих “традиционалистов” и ревнителей, посчитавших, что читать такого революционера для их души не полезно. Все это подогревалось раскруткой имени Федотова всякими оригинальными личностями, которые от декларативной веры во Христа быстро и безболезненно перешли к вере в крокодила...

Read more... )

Серьезным пробелом, мешающим правильному пониманию Федотова является малая доступность отзывов о Федотове его друзей и современников. Нельзя все сводить к коротенькому очерку Елены Николаевны, отрывкам из ядовитых “Полей Елисейских” Яновского и воспоминаниям Анциферова об университетских годах. Попробуем восполнить этот пробел в следующих сообщениях.

jan_pirx: (Condor)

Москва для нас имя, покрывшее всю северную Русь. В нее, как в озеро, во внутреннее море (вроде Каспия) вливались все ручьи, пробившиеся в северных мшистых лесах. Теперь мы знаем, что главное творческое дело было совершено Новгородом. Здесь, на севере, Русь перестает быть робкой ученицей Византии, и, не прерывая религиозно-культурной связи с ней, творит свое — уже не греческое, а славянское, или, вернее, именно русское — дело. Только здесь Русь откликнулась христианству своим особым голосом, который отныне неизгладим в хоре народов-ангелов. Мы знаем с недавних пор, где нужно слушать этот голос. В церковном зодчестве, деревянном и каменном, в ослепительной новгородской иконе, в особом тоне святости северных подвижников. Без ложной гордости мы говорим теперь о гениальности древнего русского искусства и не колеблясь отдаем ему предпочтение перед искусством западного средневековья и Возрождения. Не столь явен для всех голос святости. И это отчасти потому, что расслышать его отчетливо удается лишь в XIX веке. Святые, современные нам или почти современные нам, конечно восходят в самом типе своей праведности к древне-русской традиции духовной жизни, как архангельские деревянные церкви, строенные десятилетия тому назад, уходят в новгородскую древность. Иначе и быть не может. Иначе — откуда? Откуда цветение православной культуры в уже чужеродной, враждебной ей среде, если не на старой почве, на крепких корнях?

Но самая постановка этого вопроса возможна лишь благодаря страшной немоте древней Руси. Она так скупа на слова и так косноязычна. Даже образы своих святых она не умеет выразить в их неповторимом своеобразии, в подлинном, русском их лике, и заглушает дивный колос плевелами переводного византийского красноречия, пустого и многословного. Не в житиях находим ключ к ним, а в живой, современной, часто народной (даже апокрифической) традиции.

Покойный князь Е. Н. Трубецкой, плененный северно-русской иконой и открывшимся ему за ней миром духовной жизни, характеризовал ее, как «умозрение в красках». В красках, в сложных и мудрых композициях новых икон (особенно в начале XVI века) Русь выражала свои глубокие догматические прозрения. Только в красках умела она поведать о некогда живом, именно русском культе святой Софии. Но ведь «умозрение» открывается в слове. В этом его природа — природа Логоса. Отчего же софийная Русь так чужда Логоса? Она похожа на немую девочку, которая так много тайн видит своими неземными глазами и может поведать о них только знаками. А ее долго считали дурочкой только потому, что она бессловесная!

Read more... )

Интеллигенция? Знаете ли, кто первые русские интеллигенты? При царе Борисе были отправлены за границу — в Германию, во Францию, в Англию — 18 молодых людей. Ни один из них не вернулся. Кто сбежал неведомо куда, — спился, должно быть, — кто вошел в чужую жизнь. Нам известна карьера одного из них — Никанора Олферьева Григорьева, который в Англии стал священником реформированной церкви и даже пострадал в 1643 году от пуритан за свою стойкость в новой вере. Не будем торопиться осуждать их. Несомненно, возвращение в Москву означало для них мученичество. Подышав воздухом духовной свободы, трудно добровольно возвращаться в тюрьму, хотя бы родную, теплую тюрьму. Но нас все же поражает эта легкость национального обезличения: раствориться в чужеземной стихии, без борьбы, без вскрика, молча утонуть, словно с камнем на шее! Этот факт сам по себе обличает породившую его культуру и грозно предупреждает о будущем.

За ним идут другие. Не привлекательны первые «интеллигенты», первые идейные отщепенцы русской земли. Что характеризует их всех, так это поверхностность и нестойкость, подчас моральная дряблость. Чужая культура, неизбежно воспринимаемая внешне и отрицательно, разлагала личность, да и оказывалась всего соблазнительнее для людей слабых, хотя и одаренных, на их несчастье, острым умом. От царя Димитрия (Лжедимитрия) к кн. Ивану Андреевичу Хворостинину, отступившему от православия в Польше и уверявшему, что «в Москве народ глуп», «в Москве не с кем жить», — к Котошихину, из Швеции поносившему ненавистный ему московский быт, — через весь XVII век тянется тонкая цепь еретиков и отступников, на ряду с осторожными поклонниками Запада, Матвеевыми, Голицыними, Ордиными-Нащокиными. Чья линия возьмет верх? Мы уже — задним числом, конечно, — пытались показать неизбежность революционного срыва. Раскол был серьезным доказательством неспособности московского общества к мирному перерождению. В атмосфере поднятой им гражданско-религиозной войны («стрелецких бунтов») воспитывался великий Отступник, сорвавший Россию с ее круговой орбиты, чтобы кометой швырнуть в пространство.

Е. Богданов (= Георгий Федотов) Трагедия интеллигенции. Версты №2 1927, Париж

jan_pirx: (Condor)

После финляндской "победы" Сталина

ДОКОЛЕ!

В Финляндии траур. Флаги приспущены. Газеты вышли в траурных рамках. Почему в одной лишь Финляндии, а не в Париже, не в Лондоне, не по всему миру? Это наш общий траур, наше поражение — хотел было написать по привычке: "демократии", но нет. Мы ведь читали, что в Финляндию шли добровольцы и из фашистской Испании, пошли бы и из Италии, если бы пустил Муссолини. В Финляндии нанесен удар не тому или иному режиму, партии, идеологии, а тому, что есть в каждом из нас просто человеческого: простейшей, ясной, как Божий день, всякому дикарю и ребенку понятной справедливости. Лишний раз, — в который раз! — Голиаф торжествует над Давидом; ведь мы же понимаем, что библейские чудеса совершаются не каждый день, и сила ломит не только солому, а и более благородное вещество: мускулы, нервы и мозг человека. Тот, кому ничего не говорит трагедия Финляндии или даже кому она доставляет политическое или национальное удовлетворение (есть и такие), уже близок к тому, чтобы утратить образ человеческий. Он уже созрел до воспетой Некрасовым "ликантропии", которая в современном мире носит разные имена; среди русских, и не одних только русских, она называется сталинизмом.

Но поражение Финляндии — не только моральная катастрофа. Оно является, в первую голову, политическим поражением демократической коалиции, которая давно уже фактом своей помощи превратила дело Финляндии в свое дело. Не будем скрывать горькой правды. Еще одна битва проиграна — на отдаленном, может быть, второстепенном театре — но одной и той же войны. Еще одно торжество наших врагов — Сталина и Гитлера. Сталин выпутывается из волчьей ямы, в которую он неосмотрительно попал в Финляндии. Гитлер надеется теперь на более активную помощь своего союзника. Естественно поставить вопрос — и он ставится всеми: кто виноват?

Read more... )

Мы можем только угадывать, где будет нанесен ближайший удар. Из совокупности сведений, просачивающихся в печать, как будто вытекает, что ближайшим театром войны может оказаться ближний, скорее всего русский, восток. Как ни далек он от северных кровавых полей, но между ними чувствуется внутренняя связь. Почему Сталин торопится с заключением мира, беря на себя, через Майского, почин переговоров, почему он отказывается от Куусинена, от завоевания всей Финляндии, — конечно, возможного? Не потому ли, что он почуял удар, угрожающий ему с юга, и бросает на время свою жертву, чтобы повернуться к пока еще невидимому врагу? Если это так, то финляндское преступление не замедлит получить свое возмездие. Еще недавно, в дни финского героического сопротивления, можно было говорить об отсрочке, которую история дает Сталину и России. Действительно, если бы Сталин отступил тогда, дав Финляндии почетный мир и отказавшись от дальнейшей поддержки Гитлера, он отвел бы опасность от своих границ и мог бы оставаться зрителем мировой трагедии. Конечно, при условии, что русский народ позволил бы ему долго наслаждаться плодами его "побед". Но Сталин торжествующий, Сталин-победитель сразу наклоняет против себя всю чашку весов. Он сам создает весьма эффектную психологическую подготовку для стратегического наступления — против себя. После Финляндии — чей голос, кроме продажных и безумных, поднимется на его защиту? Это в Москве, в стране молчания и рабства, видимость общественного мнения делается и переделывается с необычайной легкостью — одной передовицей "Правды". В демократиях разбудить и организовать массы — дело серьезное. Оно не проводится диктаторскими окриками, и радиовещаний здесь недостаточно. Нужно ждать, когда проснется совесть и разум народов. Ну, что же, они просыпаются —и Сталин, кажется, будет их первой жертвой.

(«Новая Россия» №81 —  22.3.1940)

jan_pirx: (Condor)


Перестроечная и пост-перестроечная публицистика приучили нас к мысли, что Георгий Петрович Федотов – богослов и философ. Это не совсем так. Он историк, историк-медиевист, один из лучших учеников Ивана Михайловича Гревса. Религиозные проблемы интересовали его именно в историческом аспекте. Но так уж вышло, что во Франции работы в университете для него не нашлось, и Богословский институт оказался единственным местом, куда его приняли. Начав с латыни и истории, ему пришлось преподавать затем и агиологию, и так появились его труды о русской святости и о митрополите Филиппе, ставшие затем “визитной карточкой” ученого. Юрий Иваск, подготовивший к изданию посмертный сборник статей Федотова (“Новый Град”, Нью-Йорк, 1952) очень точно охарактеризовал его: историк, церковный деятель, свободный мыслитель, который, “может быть, наиболее выразил себя в “высокой публицистике” – в небольших статьях (essay)”.

“Новый Град” является сборником “высокой публицистики” Федотова, охватывающем весь период его творчества, где статьи сгруппированы по темам: “Россия и Запад”, “искусство, литература и писатели” и проблемы философии культуры. Тем, кто раньше не читал Федотова, сборник очень подойдет для первого знакомства с мыслителем.

Между тем, объем публицистики Федотова настолько велик (свыше 300 статей), что для полного представления ее необходимо несколько томов. После смерти Георгия Петровича подготовка к изданию всей его публицистики стало делом жизни его вдовы Елены Николаевны Федотовой (в девичестве Нечаевой). Это начинание получило поддержку издательства YMCA-Пресс, и в 1966 году был подготовлен к изданию первый том статей “Лицо России” (статьи 1918 – 1931 годов). К несчастью, в тот год Елена Николаевна узнала о своем тяжелом диагнозе и, обладая очень хрупкой психикой, не выдержав этого известия, выбросилась из окна. В 1967 году, уже после смерти Елены Николаевны, вышел первый том заявленного “Полного собрания статей” в шести томах. Первый том статей открывается вступительной статьей Елены Федотовой о муже, которую нужно обязательно прочесть, чтобы правильно понять и сложный путь, и одинокость фигуры Федотова, и трагизм его судьбы.

Read more... )

Тома 7, 9 и 12 можно пока купить на Озоне, причем, самый редкий 9-й том – только там, хотя везут они их с каких-то дальних складов (доставка 2 недели).

jan_pirx: (Condor)
В нашу пору, когда из всех щелей вылезли "заступники кнута и плети", мысли Георгия Петровича Федотова очень важны и очень созвучны проблемам эпохи. Я его заново открыл для себя в последние несколько месяцев. Он один из умнейших и проницательнейших русских мыслителей новейшего времени. Планирую посвятить Георгию Петровичу несколько коротких сообщений. Начнем с центральной для Федотова темы: СВОБОДЫ.


"В биологическом мире господствуют железные законы: инстинктов, борьбы видов и рас, круговой повторяемости жизненных процессов. Там, где все до конца обусловлено необходимостью, нельзя найти ни бреши, ни щели, в которую могла бы прорваться свобода. Где органическая жизнь приобретает социальный характер, она насквозь тоталитарна. У пчел есть коммунизм, у муравьев есть рабство, в звериной стае — абсолютная власть вожака («вождя»).

<...>

Свобода есть поздний и тонкий цветок культуры. Это нисколько не уменьшает ее ценности. Не только потому, что самое драгоценное — редко и хрупко. Человек становится вполне человеком только в процессе культуры, и лишь в ней, на ее вершинах, находят свое выражение его самые высокие стремления и возможности. Только по этим достижениям можно судить о природе или назначении человека.

<...>

Личность везде подчинена коллективу, который сам определяет формы и границы своей власти. Эта власть может быть очень жестокой, как в Мексике или Ассирии, гуманной, как в Египте или в Китае, но нигде она не признает за личностью автономного существования. Нигде нет особой, священной сферы интересов, запретных для государства. Государство само священно, и самые высшие абсолютные требования религии совпадают с притязаниями государственного суверенитета.

<...>

Одно из двух: или мы остаемся на внешне убедительной, «естественно-научной», точке зрения и тогда приходим к пессимистическому выводу. Земля — жизнь — человек — культура — свобода — такие ничтожные вещи, о которых и говорить не стоит. Возникшие из случайной игры стихий на одной из пылинок мироздания, они обречены исчезнуть без следа в космической ночи.

Или мы должны перевернуть все масштабы оценок и исходить не из количеств, а из качеств. Тогда человек, его дух и его культура становятся венцом и целью мироздания. Все бесчисленные галаксии существуют для того, что бы произвести это чудо — свободное и разумное телесное существо, предназначенное к царственному господству над Вселенной.

<...>

О чем идет речь? О какой свободе? Пора, наконец, определить нашу тему. Но сделать это надо покороче, без лишних сложностей. В наше время определения свободы требуют, прежде всего, ее враги. Они утратили способность понимать ее; самые простые вещи начинают представляться для них чудовищно трудными. Раздувая эти трудности до абсурдов, они делают из свободы философскую бессмыслицу. Однако и они, и всякий читатель имеют право на ясный и точный ответ: что здесь, на этих страницах, понимается под свободой?

Итак, мы говорим о свободе не в философском или религиозном смысле. Наша свобода не свобода воли, то есть выбора, которую ничто, никакое ослепление греха или предрассудков не способно до конца отнять у человека; такой свободой обладает и комсомолец, и член Hitler-Jugend.

Это и не свобода от страстей и потребностей низшей природы, к которой стремятся стоический философ и аскет; Эпиктет осуществлял ее в рабстве, святые находили ее в добровольной темнице кельи.

Но это и не динамическая свобода социального строительства и разрушения, которой охвачена фашистская молодежь, отдающая свою личную волю в полное подчинение вождям ради этого чувства коллективной мощи и власти. Наша свобода — социальная и личная одновременно. Это свобода личности от общества — точнее, от государства и подобных ему принудительных общественных союзов.

Наша свобода отрицательная — свобода от чего-то, и вместе с тем относительная; ибо абсолютная свобода от государства есть бессмыслица.

Свобода в этом понимании есть лишь утверждение границ для власти государства, которые определяются неотъемлемыми правами личности. Будучи относительной, в своей мере и в формах, по-разному определяясь в разных странах современной демократии, она, однако, зиждется на некоторых абсолютных предпосылках, которые мы должны установить. Утрата их, полная релятивизация свободы для нее смертельна: по нашему убеждению, это и является главной причиной современного помрачения свободы.

Рассматривая длинный список свобод, которыми живет современная демократия: свобода совести, мысли, слова, собраний и т. д., мы видим, что все они могут быть сведены к двум основным началам; именно к двум, а не к одному, к прискорбию для логической эстетики. Этот дуализм свидетельствует о различии исторических корней нашей свободы.

Главное и самое ценное ее содержание составляет свобода убеждения — религиозного, морального, научного, политического, и его публичного выражения: в слове, в печати, в организованной общественной деятельности. Исторически вся эта группа свобод развивается из свободы веры.

С другой стороны, целая группа свобод защищает личность от произвола государства независимо от вопросов совести и мысли: свобода от произвольного ареста и наказания, от оскорбления, грабежа и насилия со стороны органов власти определяет содержание конституционных гарантий, за которые велась вековая борьба с монархией. Они нашли себе выражение в характерном английском акте-символе, известном под именем Habeas Corpus. Пользуясь этим символом, мы могли бы назвать эту группу свобод свободой тела в отличие от другой группы — свободы духа."

                            Георгий Федотов. "Рождение свободы". (1943).

Profile

jan_pirx: (Default)
jan_pirx

February 2017

S M T W T F S
   1 23 4
5 6 78910 11
12 13 1415 16 17 18
19 202122232425
262728    

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 26th, 2017 02:31 pm
Powered by Dreamwidth Studios