jan_pirx: (Condor)
juri

Мне очень нравится фреска Святого Георгия в аристократичном княжьем Георгиевском соборе в Старой Ладоге, нашей древней варяжской столице.
Отсюда отправлялись дружины брать Киев и Корсунь. И стал Киев южной столицей, матерью городов Русских. И стала Русь, Единая и Неделимая, по Ладоге и Волхову и Днепру. НАВСЕГДА.
Домонгольский храм расписывали византийские мастера. "Бес" изгнан из змея, и царевна ведет его смирного, покорного, послушного и ручного на своем поясе.
jan_pirx: (Condor)
snstrm


Метель, метель... В перчатке — как чужая,
        Застывшая рука.
Не странно ль жить, почти что осязая,
        Как ты близка?

И все-таки бреду домой, с покупкой,
        И все-таки живу.
Как прочно все! Нет, он совсем не хрупкий,
        Сон наяву!

Еще томят земные расстоянья,
        Еще болит рука,
Но все ясней, уверенней сознанье,
        Что ты близка.

  (В. Х.)
jan_pirx: (Condor)

karta1871


    Местное краеведение, которое начало развиваться в последние предреволюционные десятилетия, а потом возродившееся в новых формах к концу 20-х годов XX века, с невероятной жестокостью было разгромлено большевиками к началу 30-х. Большая часть краеведов была физически уничтожена. Они мешали. То, что возникло после войны — неполноценное, искаженное и во многом не просто лживое, а воинствующе лживое. В наших местах главными историческими персонажами стали Зоя и Вера — несчастные девочки, посланные со спичками и керосином в руках жечь крестьянские избы в стужу 41-го года, схваченные самими же крестьянами и повешенные в один и тот же день, одна в Петрищеве, другая в Головкове... Петрищеву особенно не повезло, поскольку из-за пропагандной распубликованности истории, несостоявшиеся жертвы поджога были показательно казнены в конце, либо сразу после войны.

Read more... )
jan_pirx: (Condor)
zagoskin_s

На этотъ разъ прогулка моя была грустнѣе обыкновеннаго; я пришелъ проститься съ этой рощею. «Быть можетъ», думалъ я, садясь на скамью подлѣ бесѣдки, «быть можетъ, завтра взойду я на корабль, который умчитъ меня за тридевять земель, въ другую часть свѣта; быть можетъ, я навсегда разстанусь съ Европою и забуду даже, что на ея сѣверѣ есть могучее царство, которое я называлъ нѣкогда моимъ отечествомъ... Забуду!... Да развѣ это возможно? Да развѣ кровь, которая течетъ въ моихъ жилахъ — не русская кровь?.. О, нѣтъ, нѣтъ! Никогда не перестану я любить тебя, мое отечество! Мысль о твоемъ могуществѣ и величіи будетъ всегда наполнять радостію мою душу. Гдѣ-бы я ни былъ, хотя на краю свѣта, но пока живъ, я стану за одно, и горевать, и радоваться вмѣстѣ съ тобою; твоя честь—моя честь, твоя слава—моя слава. Гдѣ-бъ я ни былъ, вездѣ злодѣй и хулитель моей родины найдетъ во мнѣ врага, вездѣ протяну я братскую руку тому, кто скажетъ доброе слово о святой Руси.

Read more... )
jan_pirx: (Default)
Otrk_krest_hod

Время основания Звенигорода можно установить только приблизительно. Впервые упоминается он в духовной грамоте Ивана Даниловича Калиты, которую относят к 1328-1331 году. Это означает, что к этому времени Звенигород как город уже существовал. Но вот когда он был основан, каким князем и при каких обстоятельствах до сих пор является предметом споров.

Подмосковный Звенигород не упоминается в числе городов Владимиро-Суздальской Руси, разоренных Батыем в 1237 году, поэтому вряд ли существовал до монгольского нашествия. Не упоминается он и в числе разоренных в 1293 году ханским братом Дюденей городов (а в числе их — Москва, Коломна и Можайск, лежащие ниже и выше по течению Москвы-реки). Таким образом, вероятное время основания Звенигорода суживается до промежутка между 1293 и 1328 годами. 


jan_pirx: (Default)

Picture605s


  История села Горбова и церкви Пресвятой Богородицы Казанской достойна хроники-эпопеи, столько известных и малоизвестных людей могли бы стать героями такой хроники.

В 1625-1626 годах деревней владела вдова Ульяна Шапкина («прожиточное поместье мужа ее»), но уже в 1644 году Горбово упоминается как владение боярина Богдана Матвеевича Хитрово (1615-1680 гг.). Прекрасное образование, знание латинского и польского языков позволили ему сделать головокружительную карьеру. В конце 40-х годов он руководит строительством засечной черты за Сурой, основывает Симбирск, затем участвует в военных походах против Польши и Швеции, назначается послом в Польшу, а с 1654 года управляет созданной им Оружейной, а также Золотой и Серебряной палатами.

Неизвестно, насколько часто он бывал в Горбове, но в начале 40-х годов, еще при Михаиле Федоровиче, он пишет челобитную с просьбой построить в своей деревне церковь Казанской Божией Матери с приделом Иова Многострадального, на что и получает благословенную грамоту 11 ноября 1644 года. Вероятно, просьба о постройке именно Казанской церкви была неслучайна. Князь Дмитрий Пожарский построил Казанскую церковь рядом с Кремлем в 1630 году, а икона Казанской Божией Матери была перенесена туда в 1633 году. Постройка Казанских церквей в эти годы подчеркивала патриотизм заказчиков.

Царская служба и строительство засечной черты оставляли боярину Богдану Матвеевичу мало времени для Горбова (он почти постоянно пребывал тогда в строящемся Симбирске), и вероятно поэтому Казанская церковь была торжественно освящена только в 1648 году, т. е. уже при Алексее Михайловиче. Деревня стала селом и получила второе название «Богородское».

После смерти вельможи селом владела его вдова Марья Ивановна до своей смерти в 1697 году. После смерти Марьи Ивановны село было отписано в дворцовый приказ и пожаловано царем Петром своему наставнику с 5-летнего возраста Никите Моисеевичу Зотову «за его Азовскую службу». Азовская служба — это участие в заключении Бахчисарайского мира после Русско-Турецкой войны 1676 -1681 годов. Никита Зотов был человеком ближнего круга царя и во «Всешутейшем, Всепьянейшем и Сумасброднейшем Соборе» носил титул «архиепископа прешпурского, всея Яузы и всего Кокуя патриарха».

Никита Зотов проявил заботу о Казанской церкви и в 1702 году написал следующее прошение: «Вотчинка у меня въ Рузскомъ уѣздѣ, въ Городскомъ стану, село Богородское съ деревнями; а въ томъ селѣ церковь въ честь и похвалы Пресвятыя Владичицы нашея Богородицы честнаго ея образа, явльшагося въ городѣ Казани, да предѣлъ въ честь же и похвалы Св. Іова многострадальнаго, строеніемъ та церковь подобіемъ дву соедин(ен)ныхъ храминъ, изъ которыхъ одна учинена трапезою, а вторая церковь въ ней же и два олтаря отгорожены, въ которыхъ олтеряхъ, во время священнодѣйствія, приносители Святыя жертвы имѣютъ за непространствомъ великую тесноту и совершается святая служба всегда въ настоящемъ олтарѣ, а въ предѣлѣ только однажды въ годъ и то по самой крайней нуждѣ» и просилъ разрешения «объ уничтоженіи предѣльнаго олтаря и о прибавкѣ вновь настоящаго олтаря въ вышепомянутой церкви». На прошении написана резолюція: «1702 года іюля 1, дать благовловенная грамота церковь строить».  Таким образом в начале 1700-х годов алтарь был расширен и церковь перестроена, придел Иова Многострадального (если я правильно понял) упразднен и больше не возобновлялся (в описании каменной церкви конца XVIII века упоминается уже придел в честь Ильи Пророка).

В 1714 году престарелый Зотов изъявил желание жениться на тетке царского деньщика вдове Анне Еремеевне Пашковой. Петр вначале не соглашался, но в 1715 году пошел на встречу и «молодые» обвенчались. После смерти Зотова в 1718 году всешутейшим партиархом стал Бутурлин и Петр заставил его жениться на вдове Зотова.

Село Горбово после смерти Никиты Зотова перешло по наследству его вдове Анне Бутурлиной и его сыну Василию Никитичу Зотову, ревельскому коменданту.

После графа Василия Никитича Зотова селом владели его сын Никита Васильевич и внуки его мачехи Анны Бутурлиной Дмитрий Алексеевич и Петр Егорович Пашковы. Петр Егорович Пашков, сын денщика царя Петра был владельцем знаменитого Пашкова дома в Москве.

После смерти Никиты Васильевича Зотова в 1752 году село Горбово досталось его вдове Анне Логиновне (по второму мужу Эхлер) и его детям Ивану, Елизавете и Екатерине. Екатерина была замужем за князем Алексеем Васильевичем Хованским. По князю Хованскому село Горбово получило третье название «Хованское». Именно при князе Алексее Васильевиче в 1792 году было начато строительство нынешней церкви в стиле классицизма по прошению его супруги княгини Екатерины Никитичны. Строительство церкви, заложенной еще в царствование Екатерины II, было завершено только в 1802 году, уже при Александре I. В 1880-е годы были сделаны некоторые перестройки храма.

Престольным праздником всегда было 8 июля (Обретение иконы Казанской Божьей Матери) и в этот день в селе проводились ярмарки.

Храм был закрыт большевиками в 1930 году.

В страшные годы село Горбово дало своего новомученика: священника Петра Николаевича Страхова, родившегося здесь 16 августа 1889 года, в 1903 году окончившего Звенигородское духовное училище, а в 1909 году — Московскую духовную семинарию, служившему в селе Кончинине Дмитровского уезда. Расстрелян по приговору от 30 октября 1930 г. (можно перейти по ссылке).

omm-7

<...>

Вот что мне удалось найти по истории этого интересного села и Казанской церкви.

Очень хочется, чтобы храм возродился вновь, но случится это скорее всего не скоро — в таком ужасном состоянии все сейчас.

Притецем, людие, к тихому сему и доброму пристанищу, скорой Помощнице, готовому и теплому спасению, покрову Девы: ускорим на молитву и потщимся на покаяние: источает бо нам неоскудныя милости Пречистая Богородица, предваряет на помощь и избавляет от великих бед и зол благонравныя и богобоящияся рабы Своя.

jan_pirx: (Condor)

Picture625s

  
  Очень хотелось сегодня попасть на престольный праздник. Провели поиск по интернету, оказалось, что ближайшая к нашему Акулову церковь Казанской Богоматери в селе Горбове рядом с Рузой.

Погода сегодня была аномально теплая — до 10 градусов тепла, а всего 3-4 дня назад здесь была настоящая зима — снег лежал. Устали от бесконечного дождя и снега в последние недели, и такой неожиданный подарок — тепло и без дождя. 

Церковь в селе Горбове расположена в живописном месте — на высоком берегу Рузы. Оба берега очень крутые и кажется, что река в глубоком ущелье. Вокруг церкви местное кладбище. Жаль, что кладбище выдвинулось на склон холма. Современные могилы напоказ мешают цельности восприятия. Храм в руинах — купол проломлен, апсиды разрушены. Зато отреставрирована колокольня и примыкающая к ней часть трапезной. Это радует, потому что в интернете и колокольня в полуразрушенном состоянии. Храм не только красиво расположен, но и сам по себе красив. Классицизм рубежа XVIII-XIX веков. Изначальная церковь очень древняя, современную построили Хованские, владевшие селом.

598s

Хотя мы спешили, но все-таки опоздали к молебну. Зато встретили нас очень хорошо: рассказали о храме, о селе, о том, как тяжело идет восстановление. Когда-то в селе была суконная фабрика, а теперь главное предприятие — водочный завод, который помогает местным выжить.

611s

Как в большинстве подмосковных храмов в нашей округе сегодня никакой таксы за свечи нет. Жертвуй, сколько можешь. Горько бывает слышать упреки со стороны по поводу «бизнеса» в храмах... Ведь никто из нас десятины не платит и никто этой десятины не требует... На что существовать приходам?... Я купил небольшую икону Казанской Божьей Матери. Эти иконки с частицами мощей только вчера привезли из Софрина специально к празднику. Нам подарили по хризантеме в память праздника, как велел батюшка.

608s

С хорошим чувством возвращались мы домой.

...На обратном пути включил в машине радио. «Эхо Москвы». Что-то по поводу изменения конституции и отделения церкви от государства, страшном русском марше, угрозе детям от православных священников, а потом пошутили: «Поздравляем тех, кто празднует...» — и начали гоготать... Выключил. Ну их...

IMG_6042s

jan_pirx: (Default)








Александр Валентинович Амфитеатров
Из книги "Стена Плача и Стена Нерушимая"


Stena placha_s
...Никакой Россіи тамъ сейчасъ нѣтъ, а есть препоганѣйшій СССР съ разбойничьимъ правительствомъ отъ третьяго Интернаціонала. И русскаго народа тоже нѣтъ, а есть стадно запуганное населеніе СССР, разбитое на полъ-дюжины фиктивныхъ республикъ.
Россія то была, есть (гдѣ она еще есть) и будетъ не дрянь, но СССР <...> не только дрянь, но даже мерзость. И населеніе, копошащееся въ этой мерзости безъ протестовъ, отгорожено отъ опредѣленія „дрянью” лишь тонкою стѣнкою „смягчающихъ вину обстоятельствъ”, изъ коихъ первое и главнѣйшее — ежечасный страхъ очутиться у „стѣнки”.
Активныя силы, что здѣсь, что тамъ, въ бореніи противъ Антихристова большевицкаго ига, — это Россія, это Русскій народъ, и предъ ними не то, что шапку долой, но и среди грязи стань на колѣни, да въ ноги, да лбомъ о земь!
Но пассивныя массы, смиренно сживающіяся съ СССР подъ бичами и скорпіонами ГПУ, послушно выдающія Антихристу на пропятіе Христа своего, спокойно претерпѣвшія надругательство надъ Иверскою Божіей Матерью, пріемлющія превращеніе своихъ Лавръ и историческихъ соборовъ въ музеи и школы атеизма, мирно присутствующія при сожженіи на кострахъ своихъ иконъ тысячами, допускающія оскверненіе своихъ святыхъ праздниковъ безстыжимъ скоморошествомъ безбожныхъ гаэровъ-пародистовъ, похабно пляшущія и пьянствующія вокругъ снятыхъ съ звонаренъ колоколовъ, подхалимно отказывающіяся доставлять духовенству почту, — это, конечно, ни Россія, ни Русскій народъ.
Это дрянь, дряннѣе которой уже не найти и не придумать, и, притомъ, дрянь частію оскотѣлая, ибо ей уже нужны только „ярмо съ гремушками да бичъ”, а частію озвѣрѣлая, какъ то явили ея красноармейскіе подвиги въ Трехрѣчьѣ. И на фонѣ этой СССР-ной дряни тѣмъ величавѣе и святѣе обрисовываются тѣ героическіе остатки Россіи, что душу свою полагаютъ за чаемое воскресеніе Ея и безстрашно поливаютъ Ея летаргическое тѣло своею неисчислимо льющеюся свято-жертвенною кровью... Вотъ оно когда сбылось Аввакумово то: „Отдалъ Богъ свѣтлую Россію Сатанѣ, да обагрится она кровью мученическою!”
Россія... Россія... Осторожно надо сейчасъ съ великимъ словомъ этимъ. Оно огромно и объемомъ, и звукомъ, но, когда имъ хотятъ убѣждать только на привычку къ его огромнозвучности, не повѣряя его смысла современностью, я вспоминаю Д. Н. Блудова, знаменитаго политическаго дѣятеля царствованія Александра I и Николая I.
Нѣкто кричалъ въ обществѣ, что Блудовъ „продаетъ Россію”. Блудову сообщили. Онъ спокойно отвѣчалъ:
— Скажите этому сударю, что если бы Россія состояла изъ такихъ мерзавцевъ, какъ онъ, то я ее не только продалъ бы, но отдалъ бы даромъ!
И по этой блудовской логикѣ, я рѣшительно отказываюсь ставить знакъ тождества между Россіей и СССР. Они непроходимо раздѣлены духовно незримою стѣною чертополоха — гуще того, который П. Н. Красновъ въ извѣстной своей утопіи обѣщаетъ со временемъ вырастить между СССР и Европой. За Россію хорошо умереть, а СССР должно стереть съ лица земли. И это будетъ.
(1929)

jan_pirx: (Default)
vrqngel4

6 октября  1929 года въ  Бѣлградѣ  состоялось  погребеніе Генерала Врангеля въ русской церкви подъ знаменами Россійскихъ полковъ.

Въ 11 час. утра передъ зданіемъ русскаго посольства выстроились русскія воинскія части. Подъ звуки оркестра генералъ Кутеповъ обошелъ фронтъ, послѣ чего всѣ двинулись къ вокзалу.

На вокзальной площади безчисленное количество русскихъ делегацій, сербскія войсковыя части, делегаціи сербскихъ союзовъ народной отбраны, запасныхъ офицеровъ и солдатъ, множество сербскихъ и русскихъ военныхъ въ формахъ. Парадъ сербскихъ и русскихъ частей принялъ Военный Министръ Королевства генералъ Хаджичъ. Около двухъ часовъ на перронѣ вокзала была совершена краткая служба, послѣ чего изъ вагона былъ вынесенъ гробъ Главнокомандующаго. Гробъ несли: Генералъ Кутеповъ, Шатиловъ, Эккъ, фонъ-Лампе и Зегеловъ. Подъ звуки «Коль славенъ» его положили на лафетъ. Надъ площадью снизился сербскій военный аэропланъ, сбросившій вѣнокъ отъ юго-славской авіаціи.

Вѣнковъ множество: отъ короля Александра I, отъ княгини Елены Петровны, Русской Арміи, «изъ Россіи», отъ отдѣловъ Р. О. В. С, отъ воинскихъ частей, отъ «Часового» и прочихъ редакцій и отъ множества организацій и частныхъ  лицъ.

За гробомъ шло нѣсколько тысячъ человѣкъ. Представляли: Короля Югославіи — свиты Е. В. полк. М. Стоядиновичъ, правительство — ген. Хаджичъ и г. Узуновичъ.

Траурная процессія слѣдовала въ такомъ порядкѣ: крестъ, русскій національный флагъ, ордена Главнокомандующаго (несомые офицерами всѣхъ родовъ войскъ), вѣнки, отряды русскихъ соколовъ, скаутовъ и учащихся, делегація отъ русскихъ военныхъ частей, отрядъ отъ 2 пѣх. юго-славянскаго полка съ оркестромъ, боевой конь Главнокомандующаго, русскіе хоры, духовенство, лафетъ съ гробомъ, семья ген. Врангеля, представители Югославіи, дипломатическій корпусъ, русскіе высшіе военные начальники, военныя организаціи, Лейбъ-Гвардіи Кубанской дивизіонъ въ пѣшемъ Строю, сербская батарея. Передъ лафетомъ шли въ парадномъ строю русскіе и сербскіе офицеры. Гробъ былъ покрытъ Андреевскимъ и Георгіевскимъ флагами.

Улицы были заполнены народомъ. Къ русской церкви подошли къ половинѣ четвертаго. Послѣднюю панихиду служили Патріархъ Димитрій и митрополитъ Антоній. Затѣмъ, подъ звуки оркестра и прощальный салютъ гробъ опустили въ склепъ.

 Съ   рѣчами   выступили   только   сербы:   маіоръ Бовичъ и докторъ Бошковичъ, отмѣтившіе то великое уваженіе и преклоненіе, которое вызывалъ при жизни  покойный  Главнокомандующій  — истинный Вождь-Рыцарь.


vrangel3


На погребеніи Главнокомандующаго участвовали: полусотня отъ Дивизіона Л.-гв. Кубанскихъ и Терской сотенъ, со штандартомъ, при хорѣ трубачей, взводъ отъ сотни 1-го Запорожскаго Императрицы Екатерины Великой полка со штандартомъ, взводъ отъ дивизіона Корниловскаго коннаго полка, хоръ пѣвчихъ дивизіи, взводъ отъ сотни 1-го Полтавскаго Кошевого Атамана Сидора Бѣлаго полка, взводъ отъ сотни Лабинскаго генерала Бабіева полка, представители отъ сотенъ Линейной и Пластунской и отъ Кубанской батареи, представители Уманскихъ и Таманской сотенъ.

vrangel_dragun
Лейбъ-гв. казаки на похоронахъ Главнокомандующаго.

jan_pirx: (Default)


Доброй ночи всем! Если найду время, напишу о пасхальной службе в нашем сельском храме — очень красивая была. Хор был просто бесподобен — такой четкой артикуляции славянских текстов, такого чистого пения я давно не слышал...
Храм был полон — и селяне из соседних деревень, и дачники, и московские богачи, построившие здесь себе дома... И все были вместе, и все радовались празднику...
Котенок постоянно забегал внутрь, а девочки его ловили и бережно выносили — он настолько привык к этой игре, что даже не сопротивлялся ни тому, что ловили, ни тому, что выносили, — смотрел на всех умильно, и все вокруг улыбались...
Стоял в храме, слушал службу, а перед мысленным взором проносились и детские годы, когда храм стоял руиной, живого места на нем не было от осколков, пуль и снарядов, а мы — мальчишки — с любопытством рассматривали бледные остатки росписей, и те поколения местных людей, рождавшихся, живших и умиравших в этом древнем селе — столько всего я прочитал о наших местах за последние 2 года, что живыми представляю их...
Русь наша Звенигородская, живешь ты в нас, в этих местах, прикровенно, неявно, звенишь ручьями, такими полноводными сейчас...
Основной престол — Рождества Богородицы — не действует пока. Иконостас стоит, но без икон. А еще 2 придела — Ильи Пророка и Саввы Сторожевского. Служба шла в Ильинском, более отреставрированном приделе, а мне очень хотелось бы — чтобы в приделе Преподобного Саввы. Наш святой. Понятно, что общероссийский, но для нас — особенный, НАШ.
Ничего, закончится реставрация — и, может быть, в следующем году там будет служба...
Сколько лет слушаю Пасхальную службу — а все равно, каждый раз Огласительное Слово Златоуста слышишь всегда по-особому, новые грани, новые оттенки открываешь в нем. Такое короткое, а в нем суть христианства — Любовь, нелицимерная, безграничная — анти-фарисейство и радость Воскресения, не просто вера в Воскресение, а свидетельство, апостольство. Это и есть христианство — любовь и вера...
И текст славянский как красив! Как хорошо, что все это пришло к нам сразу на понятном языке. Когда в Риме был у гроба святого Кирилла (только мощей там нет — перенесли в другое место) и видел мемориальные доски со всех концов славянского мира — мурашки по коже бегали, как близко все вдруг ощущаешь...
jan_pirx: (Default)

 


Сегодня все утро шел дождь. Снег тает активно. По дорогам ручьи. А сейчас пасмурно, но хорошо. Мои труды по расчистке снега были не напрасны, двор сухой. Уровень воды в пруду поднялся, но пока не переливает через слив. Вначале растает снег на участке, а потом будем ждать половодья, когда речка вскроется.
Речка у нас маленькая, но интересная — три названия имеет официальных — Дуденка, Песочня и Мята (таких рек в бассейне Оки немного — еще две или три только). Сейчас приток Нары и течет вопреки общему направлению рек здесь — с востока на запад. А Москва в полутора десятках километров отсюда — с запада на восток, как положено. Ученые считают, что это ледник изменил направление течения нашей реки и соседней параллельной ей Тросны.
На дальнем моем участке сейчас заканчивают копать колодец. Попали на русло древней реки (слой речной гальки на глубине примерно 9 метров, а еще глубже — огромные валуны). Один такой лежит прямо в глубине колодца. Сдвинули его — и вода поперла. Надеюсь, что смогут сегодня или завтра его извлечь подъемником, а не то — замоет его и уйдет на глубину. Значит, судьба у него такая будет... А сейчас рабочие воду не могут насосиком из колодца откачать — поступает быстрее. Как бы фонтан из-под земли не забил, если камень поднимут и чтобы никого из них под землю не уволокло...
Земли наши — окраина Звенигородского княжества, на границе с Верейским княжеством. Граница проходит примерно в трех километрах от нас, за Дютьковым. Дютьково — село, к которому тянуло множество окрестных деревень, в том числе и наше Акулово, находится ниже по течению Дуденки, там где Дуденка впадает в Нару. Через Дютьково проходил древний Звенигородский тракт из Вереи. Это было первое на пути из Вереи село в землях нашего княжества — последнего удельного в Московской Руси.
Поэтому Дютьково древнее нашего древнего Акулова — основано было во времена нашего славного Великого Князя Юрия Дмитриевича Звенигородского, сына Дмитрия Донского. А Акулово было создано как починок от села Дютькова в начале 50-х или в конце 40-х годов XVI века (было раскорчевано и распахано поле и поселили сюда наверное Акилу (Окилу)) — по его имени и село скорее всего назвали (починок Окулов). Акила — православное имя, в переводе "орел". К ихтиологии название села никакого отношения не имеет.
Считают, что Дютьково было названо в честь боярина Дютки — родоначальника нескольких дворянских родов. Но мне хочется верить (это моя собственная версия), что в честь князя Юрия (Дюдка, Дзюдка — древний вариант имени Юрий). Не было бы Юрия, не было бы славного Звенигорода во всей его красе, не было бы Саввина Сторожевского монастыря, не было бы Андрея Рублева и много чего еще славного в русской культуре. Но это особый разговор.
Еще в XV или в начале XVI  века Дютьково было подарено владельцем Саввину монастырю, и все земли наши были монастырскими. Поэтому и крепостного права у нас не было. После секуляризации монастырских земель крестьяне сразу стали государственными.
Поэтому все здесь освящено славными именами: преподобного Саввы, князя Юрия, Андрея Рублева.
И Саввин монастырь к нам вернулся: заканчивается строительство церкви "Всех Скорбящих Радости" рядом с военным госпиталем на древнем Акуловском поле, обильно политом кровью в конце ноября—начале декабря 1941 года... А пока службы идут в приспособленном помещении в бывшей казарме...
Но мы завтра пойдем на полунощницу все-таки в нашу старинную приходскую церковь в селе Дютькове, восстановленную из руин в последние 15 лет, как ходили туда на протяжении 500 лет все окрестные жители...

jan_pirx: (Default)
***
Я обещаю вам сады...
К. Бальмонт

Вы обещали нам сады
В краю улыбчиво-далеком,
Где снедь — волшебные плоды,
Живым питающие соком.

Вещали вы: «Далеких зла
Мы вас от горестей укроем,
И прокаженные тела
В ручьях целительных омоем».

На зов пошли: Чума, Увечье,
Убийство, Голод и Разврат,
С лица — вампиры, по наречью —
В глухом ущелье водопад.

За ними следом Страх тлетворный
С дырявой Бедностью пошли, —
И облетел ваш сад узорный,
Ручьи отравой потекли.

За пришлецами напоследок
Идем неведомые Мы, —
Наш аромат смолист и едок,
Мы освежительной зимы.

Вскормили нас ущелий недра,
Вспоил дождями небосклон,
Мы — валуны, седые кедры,
Лесных ключей и сосен звон.

(Николай Клюев)

jan_pirx: (Default)

Доброй ночи всем!
Вот и прошла Цветная неделя, Вербное воскресенье. Гости разъехались, а у нас — первый день настоящей весны сегодня! Снег активно таять начал, а небо вечером было удивительного, немного сиреневого цвета. И очень тихо стало! Вчера была первая ночь, когда вода не замерзала и все продолжало таять. А сегодня — совсем хорошо, нет вчерашнего тумана, который окутал речку, казалось, что деревня в дыму вся.
Вчера, когда ходили за вербой, искали красную вербу, но у нас такой мало совсем. Зато нашли очень красивую с нежной коричневатой корой и чудесными розоватыми почками.
Когда смотрю на эти нежные веточки, глянцевую нежную кожицу и пушистые почки — радостно и мирно на душе становится. Мирно и спокойно смотрел Христос на людей, въезжая в Свой город на ослике. И ослик, наверняка, весело и мирно шел, спокойно глядя на мир своими большими добрыми глазами.
Мира и душевного спокойствия всем вам в последнюю неделю Великого Поста!


jan_pirx: (Default)




Погода нерадостная, но на душе хорошо! Пасха скоро уже! Сейчас за вербой к речке пойдем, а вечером гости к нам в деревню приедут!


И что ни утро, отсчитываю я на перстахъ: сколько дней остается до дня Христова. И хоть лѣниво, а идутъ дни... Вотъ ужъ и суббота Лазарева: воскресилъ Христосъ Лазаря. Пошелъ я на ручьи за вербой, нарѣзалъ самой хорошей вербы такой пукъ толстый, что еле донесъ до Орѣховой. Дивятся люди: куда намъ столько вербы занадобилось!.. А мы съ бабушкой вездѣ въ хоромахъ той святой вербой украсили: во всѣ уголки въ гумнѣ, во дворѣ, въ амбарѣ, въ избѣ ее посовали, а самую большенную вѣтку за образа поставили. Радостно на душѣ: и глазамъ хорошо, и Богъ, и люди, и всѣ усопшіе родители, придя на родныя мѣста, въ Свѣтлое воскресенье, скажутъ сами себѣ: „Вотъ сколько у Филатки вербы съ ручьевъ принесено!"

Глядимъ съ бабушкой другъ на друга... И мамушка радуется, и тетушка. 

(Василий Иванович Савихин (настоящая фамилия Иванов) (1858–1912), повесть "Филатка" — жалко, что забытый сейчас. Иван Шмелев и Василий Никифоров-Волгин позже были...)


jan_pirx: (Default)

ПОСВЯЩАЕТСЯ ЛЕРМОНТОВУ

                                                                              Мира и забвенья

                                                                              Не надо мне!

                                                                                                    Л.

В альпийском леднике седеющем подснежник

разбуженный угас.

Мир сердцу твоему, хромающий  мятежник!

И прежде и сейчас

от выщербленных плит кавказской цитадели

не близок путь.

Печальные глаза с овальной акварели

закрой когда-нибудь.

В испарине скакун, армейская рубаха,

омытый солью стих.

Но твой жестокий смех сжимал сердца от страха

на водах у больных.

Ты зримо презирал актёрские повадки

державного паши.

Но молния сожгла походную палатку

твоей души. 

...Не голубой мундир своею чёрной кровью

смывает желчный грим с усталого лица,

а Демон, наконец, спустился к изголовью

взглянуть на своего творца.

1977

                                      * * *

В гордости, слабости, страхе и пламени,

жгущем в мороз заодно,

чем вы там тешитесь? Нашего знамени

ветхо ль рядно?

Боже, как вспомню углы непотребные,

квёлую пьяную дичь,

стены изборские, волны целебные —

хочется это постичь.

Крепче ли душит змею патриотики

медный титан на коне?

...Тут все соблазны — в жестокостях готики,

этого года вине

да молодеющем сердце — а надо ли

эдак ему молодеть?

Дым из Отечества с придыхом падали

душит сердечную клеть

и не даёт доосмыслить значение

крепких впервой башмаков,

в стрельчатой мгле золотое свечение,

сутолку без кулаков

и телефон с запыхавшимся голосом,

нежным — в плотину годам.

...Где только копоть садится на волосы,

веки и бороды вам,

ибо не дело, что строки затырены

свежие под лежаки,

все ли вороны над храмами вскрылены,

все ли мостки судьбоносно подпилены,

всё ли о'кей, мужики?

Слышу и ропот, и меди бренчание,

экие — полно серчать.

Буду, что старая нянька, молчания

чёрную зыбку качать.

12 декабря 1982

                                      * * *

Королевич в мундирчике синем
трость под мышкой беспечно зажал
в ненадёжной версальской твердыне,

между тем как уже дребезжал
в недалёком Париже безбожник,
убеждая, что ждать невтерпёж,
и хвалил адвокату чертёжник
механический рубящий нож.

Бедный мальчик Людовик Людвеич,
как ужасно красно в зеркалах!
Не твоё ремесло, королевич,
подвизаться в сапожных делах,
дурно пахнущих луковым супом,
спину горбя и Богу грубя.

Ничего, — за последним уступом
я ещё постою за тебя.

1983

* * *

Мальчиком суриковским за ссыльным

я бы бежал возком,

сам бы казался себе двужильным

с батиным образком

на ремешке сыромятном потном.

Поименитей нас

клали поклоны в поту холодном

да и с трезоркой делить голодным

рады съестной запас.

Ночи до места ведут тропами,

ежели по пути

с посеребрёнными кочанами

поля-перекати,

над снеговыми верхами елей,

слившимися в любви.

Как попускает телец Аврелий:

«Терпишь — тогда живи».

И принесёт на хвосте сорока

или хомяк в зобу

жданную весть о повторе срока

радостному рабу.

Мы — страстотерпцы одной артели

в море, тайге, степи.

Как понуждает телец Аврелий:

«Если живёшь — терпи».

Вот уже третий лежит в руинах

Рим.
Нерестится в его глубинах
христопродавец-зверь.
Плюш обветшалых салопов тяжек.
Нам ли утробно просить поблажек,
родненькие, теперь?

1985

                    * * *

От лап раскалённого клёна во мраке
червоннее Русь.

От жизни во чреве её, что в бараке,
не переметнусь.

Её берега особливей и ближе,
колючей жнивьё.
Работая веслами тише и тише,
я слышу её.

О как в нищете ты, родная, упряма.
Но зримей всего

на месте снесённого бесами храма
я вижу его.

И там, где, пожалуй что, кровью залейся
невинной зазря,

становится жалко и красноармейца,
не только царя.

Всё самое страшное, самое злое
ещё впереди.

Ведь глядя в грядущее, видишь былое,
а шепчешь: гряди!

Вмещает и даль с васильками и рожью,
и рощу с пыльцой позолот
тот — с самою кроткою Матерью Божьей
родительский тусклый киот.

14 октября 1991



jan_pirx: (Default)


Георгий Петров

ЕЕ НЕ БУДЕТ БОЛЬШЕ НИКОГДА...

Ее не будет больше никогда, России Чехова. Может быть, Россия будет лучше и счастливее, может быть она будет даже более могучей и самобытной, но той бесконечно трогательной, лиричной и уветливой России, России воистину интеллигентной, какая была и до конца не состоялась, а только стремилась состояться, окончательно отвоплотиться, — России Чехова уже больше не будет.

На диване в соседней комнате сидят наши дети. Они, родившиеся уже в эмиграции, читают, захлебываясь от восторга, Чехова. Их пленяет юмор ситуаций, юмор речевой, но Чехов закрыт для них, он — книга за семью печатями. Помню «Вишневый сад» и «Трех сестер» в Художественном Театре, театре все еще Чехова, а не «имени Максима Горького», как он уже назывался тогда, в тридцатых годах. Знаменитые чеховские темпы театром ускорены, сокращена до минимума трепетная мелодия пауз. Но в публике, многострадальной советской публике, недоумение: ну, к чему они, эти сестры, эти Раневские, эти Гаевы, эти Ани стремились? Жизнь спокойная, поэтическая, жизнь, полная всяческого содержания... И какая неудовлетворенность ею!

Но чуть-чуть уже смешной и старомодный Гаев стоит перед старомодно-реалистическими декорациями Симова, такими всамделишными, что даже невыгоревшие от солнца пятна на обоях стен обнаруживаются, когда снимают и упаковывают картины. Стоит Гаев и декламирует, обращаясь к столетнему книжному шкафу:

«Дорогой, многоуважаемый шкаф! Приветствую твое существование, которое вот уже больше ста лет было направлено к светлым идеалам добра и справедливости» ...

— «Дядечка, довольно», — постоянно обрывают Гаева то Аня, то Варя, — обрывают Чехова, который хочет занестись в каком-то лирическом восторге, а потом сам, улыбнувшись застенчиво, машет рукой: — «От шара направо в угол! Резку в среднюю!»

Застенчивый, русский лиризм. Совсем, как русская природа — некрикливая, нежная, чуть-чуть грустная, лирическая и подлинно-интеллигентная: ничего подчеркнутого, слишком яркого, бьющего в глаза. Недаром один россиянин-эмигрант, судьбою и обстоятельствами закинутый в Лугано, ответил мне на мой вопрос: «как ему понравилось?» — «Хорошо, да только небо там хамское: синее такое, как на олеографии... У нас вот, в Орле»... Махнул рукой и отвернулся: в глаз что-то видимо попала...

И вот на эти-то лирические отступления Чехова чутко реагировала и новая советская публика. Сидевшая рядом со мной молодая студентка, вчерашняя деревенская комсомолка, стерла рукавом непрошенную слезу, а затем, оправдываясь, сказала мне, совсем незнакомому: «у нас в избе такая старая укладка стояла — резная, а годов ей... Еще у прабабки стояла... И до самого тридцатого года простояла», — и сердито огрызнулась на зашипевшую публику: — Что ж это, — и слова сказать не дадут...

Мы любим все невозвратное. Нет человека, который не откликнулся бы в какой-то мере на патетику сентиментального руссейшего Чайковского, на пейзажную слезу Левитана, на Чехова и чеховское.

«Когда-то мы с тобой, сестра, спали вот в этой самой комнате, а теперь мне уже 51 год, как это ни странно» ...

И пусть не всё подлинно у Чайковского — недаром его не признают и не любят мэтры вкуса — французы, пусть нет силы в Левитане: нам-то, русским, они дороги чеховской стихией интеллигентного, о, нет, не «интеллигентского» — лиризма. Но Чехов — его-то вкус обеспечен. Его улыбка застенчива и скромна: а как хочется ему, устами Сони, поговорить о звездах: «мы увидим все небо в алмазах», — но он, Чехов, не смеет: смеет француз Додэ, великолепный рассказ которого «Звезды» никого не шокирует. Но можем ли мы представить длительную лиропатетику в «Дяде Ване»?!

Не надо, дядечка ...

Для меня Чехов прежде всего — Чехов «Архиерея» и «Счастья». В степи стерегут ленивые южные пастухи ленивые отары овец. И лениво и бездумно плывут великолепные облака. И тянутся медлительные рассказы о таинственном, о кладах, о счастье. И ночью, при костре они принимают причудливые, плохо передаваемые словом очертания. И рассказ расплывается в какую-то тихо-звенящую гармонию, совершенно беспредметную и волхвующую.

А высокий «симфонизм» финала «Архиерея»: умирает викарный архиерей. Умирает примиренно, великим постом, а незадолго перед этим к нему приехала из темной, дикой провинции его старуха-мать, дьяконица-вдова. А на другой день — после смерти архиерея — была Пасха. И все сорок две церкви и шесть монастырей города всеми своими колоколами пели о Воскресении. Пели птицы, смеялось солнце. Люди христосовались, радовались, катались на рысаках. И об архиерее никто не вспомянул ни одним словом.

«Через месяц был назначен новый викарный архиерей, а о преосвященном Петре уже никто не вспоминал. А потом и совсем забыли. И только старуха, мать покойного, которая живет теперь у зятя-дьякона, в глухом уездном городишке, когда выходила под вечер, чтобы встретить свою корову, и сходилась на выгоне с другими женщинами, то начинала рассказывать о детях, о внуках, о том, что у нее был сын архиерей, и при этом говорила робко, боясь, что ей не поверят... И ей в самом деле не все верили».

Какой чеховский заключительный аккорд! Ну, хорошо: забыли. Ну, хорошо: исчез нацело из памяти и привязанности людей. Но больше того: не верят, что и было это.

Что был вот такой врач Ионыч, что не состоялась его горячая, поэтическая любовь. Что осталась непричем и первоначально отказавшая ему Екатерина Ивановна. Что отяжелел Ионыч, одышкой страдает, огрубел и уже рад, что не вышло тогда ничего с браком. А ведь была минута, когда все существо этого, казалось бы, пошлого преферанщика и завсегдатая провинциального клуба, когда весь он был захвачен поэтическим чувством любви, на кладбище ночью ходил — свидание ему назначили в шутку, — и обманули...

Вот так, среди потной и сонной жары степного странствия, мелькнет видение красавицы — армянки ли, дочери богатого  торговца, случайной ли встречной на станционном перроне: и долго-долго душа находится под властью мимолетного соприкосновения с красотой, властной и заставляющей далее восьмидесятилетнего деда крякнуть: «А славная девка» ...

Вот эта самая чудесная и чарующая обыденная жизнь. Вот эти альбомы с карточками родных, игра милых барышень на плохо настроенных фортепьянах, учителя гимназии с Аннами и без Анн на шеях, старые усадьбы и вишневые сады и вечные студенты Трофимовы, декламирующие на тему: «вся Россия — цветущий вишневый сад», — и начисто забывающие, что дорог вот именно этот, не вымечтанный, не отвлеченный, а сад детских воспоминаний ...

Мы все пережили много, бесконечно много: революцию и войну, НКВД и изгнание. Мы знаем жизнь больше, чем лохматый студент-социалист Трофимов или мечтатель Тузенбах. Мы готовы даже усмехнуться: какого черта они тосковали, чего, какого рожна ждали, о чем мечтали? Но каждый силлогизм наш встречает со стороны Чехова добрую, понимающую улыбку бесконечно умного человека. И чувствовавший революцию, как никто, поэт Клюев, как мужик, не любивший, казалось, вишневый сад, усадьбы и дома с мезонином, — восклицал:

Лучше пунш, чиновничья гитара,
Под луной уездная тоска, —

и запевал гитарную песнь красе уездного, чеховского, чуть-чуть грустного и поэтического.

И комсомолка плакала над чеховскими страницами, и озленный эмигрант мягко улыбался, оборвав рассказ о галлиполийском сидении и родине за чертополохом.

Много переосмыслилось: не смешны теперь ни телеграфист Ять, ставший Ягодой или Ежовым, ни фельдшерица Змеюкина, породившая активисток и сексотов. Но из дома с мезонином еле слышны звуки фортепьяно — это Лида или Мисюсь играет «Осеннюю песнь» Чайковского или подбирает мотив дуэта Лизы и Полинны. Лунный свет крестами ложится на расщелившийся паркет заброшенной усадьбы. Ушла эта жизнь. Ушла вместе со студенческими сходками, с малограмотными, но идеалистическими душевными демонстрациями, вместе с Туном и Богучарским и шелестящими брошюрками почти легальной нелегальщины...

— Мисюсь, отзовись — где ты?

Не та, казалось бы, и степь теперь. Почему же «Степь» Чехова так волнует и посейчас? Почему хочется крикнуть на всю даль ее: вернись-воротись! Привольная, широкая — только Гоголь так же хорошо живописал ее. Но какая разница! Как много патетики, как много орнамента в гоголевском письме! И какая лирическая простота у Чехова. У Гоголя — романтическая картина маслом. Мазок широкий, контрасты рельефны, нет вовсе полутонов. Чеховская акварель даже не акварель: чуть подцвеченный немногими тонами рисунок. Но степь живет, дышит. «Можно, в самом деле, подумать, что на Руси еще не перевелись громадные, широко шагающие люди, вроде Ильи Муромца и Соловья-Разбойника, и что не вымерли еще богатырские кони» — так широка и бесконечна спокойная, былевая, хорошо выезженная степная дорога. Туманится даль, — и нет ей конца, и не должно быть: благодатная широта и полнота жизни.

Подлинный поэт интеллигенции... Много насчитываем мы — и даже со сладострастием — исторических грехов, числящихся в книге живота на русской интеллигенции. А все-таки она — явление неповторимое, уже отошедшее, но какое нам близкое и родное! Константин Леонтьев говорил, что культура — это своеобразие. В этом смысле русская интеллигенция — явление высоко и глубоко культурное, самобытно-русское. Нигде больше интеллигенции в русском значении этого слова нет и не было. Нет ее сейчас и в России. Истреблена, вымерла, а жизнь ныне — иная, и группы интеллектуалов стали иными. Может быть, так и надо. Может быть, было какое-то социально-историческое уродство в самом факте зарождения этого слоя. Может быть, он приложил руку и к глубокой трагедии нынешнего времени. Но вопрос о происхождении не предопределяет оценки. Нельзя всецело строить оценку явления и по плодам его. И если хотя одного Чехова создал этот слой — русская интеллигенция, — то уже всецело оправдано ее существование. И мы окликаем в нашей памяти нашу родину, как кличем, вызываем из памяти возлюбленных нашей юности. Мы любовно и бережно поминаем и нашу интеллигенцию, вечно куда-то зовущую, пусть «не конструктивную», пусть мечтательную и говорливую, но такую внутренне-чистую, как юная любовь:

Мисюсь, где ты?

А из грустно-улыбчивых страничек чеховских записных книжек тоненьким плачем отвечает на наш зов безнадежный детский голосок:

Нет ни няньков, ни горшков...

Апрель 1954

«Грани» №22 1954

jan_pirx: (Default)
Что нам предложит завтра гражданская власть, каким общим делом воодушевит соотечественников? Века сменяют друг друга, а власти по-прежнему пребывают в уверенности, что мы, испанцы, живем исключительно, чтобы длить и длить их безмятежное существование. Но так как причина мелка и ничтожна, Испания рушится на глазах. Ныне мы сталкиваемся уже не с нацией. Пред нами облако пыли, оставшееся после того, как по великому историческому тракту галопом промчался какой-то неведомый, могучий народ...

(Ортега-и-Гассет "Бесхребетная Испания")
jan_pirx: (Default)

Сколько талантливых людей погубили марксовцы... Везде, где захватывали власть...
Списки врагов составляли...
Когда пришли в Польшу — не поверили, что Фердинанд (Антон Мартынович) Оссендовский действительно умер. Устроили целую историю с поиском могилы, а потом и в саму могилу полезли...
А Арсению Несмелову не повезло — не успел умереть своей смертью — живым взяли и замучили, как Гумилева... И Краснова — замучили... А ведь «Амазонку пустыни» и «От Двуглавого Орла к красному знамени» — в школьную программу ставить нужно... А «Ложь» — в программу внеклассного чтения...
Но власть их невидимо кончалась на какой-то грани... Что-то не понимали вовремя, опасность для себя недооценивали, что-то не стыковалось у них — и выживал Солженицын, выживал Даниил Андреев... Вот это и есть чудо... Вот так они чаще всего и происходят — чудеса — без грома и молнии, тихо, под шелест ангеловых крыл.
Поэтому и не прерывалась русская культура никогда. И не прервется...
Не надо суетиться, не надо мнить себя хозяевами и делателями истории. Но и в жертвы не нужно себя торопиться записывать...

Сколько людей погибло в чекистских застенках красной Испании, да и не в застенках — а и просто на улице — одеты не так, серьги в ушах, образок на шее — этого было достаточно для немедленной расправы... Но как будто ничему не учит история — балаганные шествия с рожками, барабанами, шарами и флагами, флагами красными, флагами красно-черными — под окнами королевского дворца... Лос рохос... И тревожно смотрят на беснующихся «рохос» эти окна... Проходит шествие — и жизнь продолжается... Конные разводы, туристы, уличная еда, улыбки, веселые разговоры...
И в Аргентине как популярны... Че... Доктор-убийца... В маскарадной бороде и маскарадном берете... Снимите берет и сбрейте бороду — и увидите невыразительное помятое лицо дегенерата... Но целая мифология вокруг него...

Николай Гумилев талантливее Анны Ахматовой. Намного. Ярче, сильнее. И они оба это знали. Но она великая, а он — нет. Не дожил, не дали дожить... А Ахматова — дожила. Блок — дожил, и умер... Бунин — дожил, а Чехов — чуть-чуть не дожил...

А Хлебников — великий? Надо подумать... То, что больше Маяковского — это точно... А Есенин? Вообще не мерится. Скромно стоит в стороне...

Милый, милый, смешной дуралей,
Ну куда он, куда он гонится?
Неужель он не знает, что живых коней
Победила стальная конница?
jan_pirx: (Default)
Месяц назад я вернулся из Южной Америки. Аргентина (Буэнос-Айрес) и Уругвай (новая для меня страна). Почувствовал, что созрел для нормального понимающего чтения Борхеса. О Южной Америке как-нибудь поговорим отдельно, и о Борхесе — тоже.

Пунктиром только обозначу. Оказалось, что после недолгого увлечения в 90-е годы, Борхес кажется совершенно невостребованным писателем. Нет новых переводов, нет новых знаковых изданий, все, что имеем — переводы 80-х и 90-х годов, причем в массе своей — очень посредственные с некоторыми отрадными исключениями.
Пытаюсь разобраться, почему так — и нахожу откровения одного месье, представляющего издательство, практически монополизировавшее Борхеса в России. Вот здесь:
http://magazines.russ.ru/inostran/2001/7/amfora.html
Цитата:
Для России самая важная из зарубежных литератур — сербская. Я не хочу сказать, что она лучшая в мире, просто это единственная словесность (сербы сказали бы “речность”), которую мы можем воспринимать как свою собственную. В смысле печатного слова Сербия по отношению к России может занять то же место, что и богатая Великобритания по отношению к бедным США. Сербия — это своеобразный “остров Крым”, место, где не прерывалась традиция. И что самое удивительное, традиция именно русская, унаследованная братьями-славянами от нашей литературной классики XIX века.

Итак — культурно богатая Сербия и культурно бедная Россия... Потому что у них традиция не прерывалась... А у нас — прерывалась...

Вот так, скороговоркой, тезисно...

Не хочется погружаться в спор с интервью 10-летней давности. Оно мне было интересно больше своей откровенностью в других местах:
«В “Северо-Западе” была придумана и успешно опробована на практике серийно-гнездовая система — изобретение, подобное ковровому бомбометанию.»
«И происхождение, и издательский формат “Амфоры” вроде бы не позволяют ей быть крупным издательством, но этому обстоятельству противодействует наше неудержимое любопытство… А может быть, неуемная жажда наживы. Эта сила заставляет нас открывать новые проекты, и сегодня круг наших интересов пугающе широк.»
«Десять лет назад несколько недавних студентов ЛГУ собрались в сыром подвале на cедьмой линии Васильевского Острова и затеяли проект, который перевернул весь отечественный читающий мир.» И еще один знаковый штамп: назойливое употребление слова «буржуазная Россия» в противовес России советской — выдает выпускников идеологических факультетов периода развитого социализма...
— многое, ох многое стало ясно в отношении «русского Борхеса». Недавние студенты ЛГУ в сыром подвале — неуемная жажда наживы — серийно-гнездовая система коврового бомбометания... Пугающе широкий интерес... — хроника пикирующего бомбардировщика... бойня номер пять...

Оставим в стороне культурную Сербию. Я задумался вот о чем: была ли у нас прервана традиция русской культуры?
Мне кажется, это вопрос о возможностях таланта в условиях несвободы. XX век показал, что, с одной стороны, тотальная несвобода является абсолютным злом, но, с другой стороны, преодоление абсолютного зла, противодействие ему, разрыв бетонного панцыря зла — проявление мощи добра, серьезности добра, фактор воспитания добра. А добро у нас не прерывалось никогда... Но не все способны терпеть гнет абсолютного зла. Особенно когда зло ограничено в пространстве. Поэтому появляется возможность сохранения культурной традиции вне пространства зла — это и была культурная миссия русской эмиграции. Два дополняющие друг друга течения: подсоветское, скованное несвободой, и внесоветское, разрушающее панцырь несвободы извне,  дополнили друг друга и слились друг с другом после крушения тоталитарного коммунизма.
Проблема культуры сегодня во многом связана с тем, что в условиях абсолютной несвободы сформировалось новое общество с атрофированными культурными потребностями. Не нужна им ни русская, ни сербская, ни аргентинская литература... Пока... Уверен, что только пока... И не из таких воронок выползали... Нам не привыкать...
Серийно-гнездовая система коврового бомбометания бьет по уже выжженной земле... Пока... Не нужно нас бомбить... Ведь могут и сбивать начать...
Будущее этого общества — загадка для меня...
Эх, птица-тройка, куда мчишься? Дай ответ...
jan_pirx: (Default)
Благословенное лето 1988 года... Древне-русская поездка с 1-м курсом искусствоведов МГУ... Это время никогда не повторится. Ощущение свободы и радости встречи с Прекрасным. Нам открывали храмы, закрытые на замки. Мы поднимались на леса и реставраторы показывали нам открытые фрески... Удивительное ощущение, когда между тобой и древне-русским художником нет никакого барьера... Только несколько вершков прозрачного пространства...
Два чувства: первое - почему не показываете это детям?; второе - поздно, слишком поздно... Не для меня, а для людей, для народа... Никто не сможет показать и некому будет показывать...
Сейчас все заперто внутри алтарей...
В прошлом году читал лекцию в Суздале... И вижу в Кремле первый ярус собора — настоящая древнерусская архитектура, чем-то напоминающая Боголюбово... Захожу внутрь — читаю стенд, оказывается, сохранились древние фрески. Но внутри алтаря... Прошу показать - говорят: батюшка не благословил... Вот так... Сидит грымза — сотрудник музея — и всех отшивает, ссылаясь на батюшку... И так почти везде сейчас...
А когда были в Англии с отцом Василием Швецом в 1993 году — зашли в храм греческой православной церкви. Служил местный епископ... Грек-киприот... И в алтарь пригласил, и к себе домой... Так рад был...
А я когда смотрел на все, понял, чем отличается древне-русский человек от современного... Они мыслили на несколько поколений вперед... Думали не о сегодняшнем, а о Вечном... Везде: в Киеве, в Чернигове, в Новгороде, во Пскове, в Старой Ладоге — везде видна эта разница...
Тогда же прочитал книгу Георгия Карловича Вагнера «Канон и стиль в древне-русском искусстве». Там мысль, что древне-русский человек и русский человек — две разных национальности, что мироощущение в разные времена формировало видение прекрасного и содержание искусства. В домонгольский период — было ощущение калокаготийности — целостного прекрасного, унаследованного через Византию от античности.
Георгий Карлович был дружен с Людмилой Константиновной Розовой — дочерью Великого Архидиакона Константина Розова. И однажды я с ним познакомился и сказал свое мнение о его книге. А он сказал мне, что искусствоведы его за эту книгу ругают, не соглашаются, неточности находят...
Когда в Рязани смотришь на ювелирные украшения из древне-русских кладов, понимаешь, что прав был Вагнер... Художническим чутьем и немецкой ясной логикой прозрел... Разные мы с нашими предками... Недостойные...

Profile

jan_pirx: (Default)
jan_pirx

February 2017

S M T W T F S
   1 23 4
5 6 78910 11
12 13 1415 16 17 18
19 202122232425
262728    

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 26th, 2017 02:31 pm
Powered by Dreamwidth Studios