jan_pirx: (Condor)
     В большом полукружии горных пород,
     Где, темные ноги разув,
     В лазурную чашу сияющих вод
     Спускается сонный Гурзуф,
     Где скалы, вступая в зеркальный затон,
     Стоят по колено в воде,
     Где море поет, подперев небосклон,
     И зеркалом служит звезде,—
     Лишь здесь я познал превосходство морей
     Над нашею тесной землей,
     Услышал медлительный ход кораблей
     И отзвук равнины морской.
     Есть таинство отзвуков. Может быть, нас
     Затем и волнует оно,
     Что каждое сердце предчувствует час,
     Когда оно канет на дно.
     О, что бы я только не отдал взамен
     За то, чтобы даль донесла
     И стон Персефоны, и пенье сирен,
     И звон боевого весла!
     
     (1949)
jan_pirx: (Condor)
Из статьи Леонида Андреева SOS!

bezpobedy
jan_pirx: (Condor)

[Я очень удивился, обнаружив, что в интернете под заголовком «Шестое чувство» во многих копиях помещен слегка купированный рассказ «Обыск». Помещаю текст рассказа «Шестое чувство», опубликованный в газете «Возрождение» за 21 и 22 декабря 1930 года.]


Александръ Купринъ

Шестое чувство


Мы медленно спускались вдвоемъ по желѣзной лѣстницѣ, часто останавливались на площадкахъ. Слабо свѣтили перегорѣвшія электрическія лампочки. Зубры выставляли впередъ свои грозные крутые рога.

Что? Не особенно понравился вамъ слѣдователь? — спросилъ вдругъ   матросъ.

А вамъ? — спросилъ я.

Да, конечно, ишакъ Карабахскій, и трепло. какъ говорить наша матросня. Да, ничего, придутъ и настоящіе работники. Къ намъ всѣ придутъ.

Врядъ ли.

А не придутъ — сами ихъ нарожаемъ новыхъ. Какія чудеса дѣлалъ Петръ.

Во имя родины, — возразилъ я. Бесѣда съ нимъ начала меня интересовать. Онъ говорилъ вовсе не такъ, какъ говорилъ бы рядовой матросъ. Я съ удивленіемъ ловилъ въ его спокойной рѣчи и стройность оборотовъ, и привычную вежливость, и вѣрный выборъ необходимыхъ словъ.

Да. Я отлично помню, — сказалъ онъ. — «А о Петрѣ вѣдайте, что ему жизнь не дорога: жила бы только Россія, Ея слава, честь и благоденствіе». Можетъ быть я путаю немного текст. Во всякомъ случаѣ слова прекрасныя и сказаны твердо, на вѣки. Но посудите сами, какую же непомѣрную тягу взвалилъ онъ на себя, чтобы чуть, чуть сдвинуть инертную сонную Россію съ мертвой точки. И при томъ одинъ. Совсѣмъ одинъ. Но, вѣдь, поймите, товарищъ, Петры великіе не повторяются, а вся сила русскаго Петра заключалась въ томъ, что онъ былъ большевикъ, какъ были большевиками Иванъ Грозный, и Павелъ Первый, и Маратъ, и Наполеонъ, и Степанъ Разинъ. Большевизмъ — это не партія и не политическое убѣжденіе. Это — вѣра и методъ. Вотъ насъ большевиковъ теперь, — если отвѣять присосавшуюся къ намъ жадную сволочь — триста тысячъ человѣкъ, а скоро насъ будетъ милліонъ. Петрова гигантская задача будетъ для насъ дѣтской игрой. Киндершпиль. Мы революціонируемъ весь земной шаръ, создадимъ во всемъ мірѣ единую коллективную власть, но власть не ради власти, а ради высокаго счастья всѣхъ будущихъ человѣческихъ поколѣній. При такомъ заданіи кто же будетъ плакать о разбитыхъ горшкахъ!

Знаю, знаю возразилъ я нетерпѣливо. Старая шарманка. Коммуны, фаланстерія, одинаковая пища, одинаковое платье, а, чтобы отличать женщинъ отъ мужчинъ клейма М. и Ж. на спинахъ. Общія спальни. Надзоръ за человѣческимъ приплодомъ. Все творчество въ пѣніи интернаціонала. Рай подъ заряженными ружьями. Господи, какъ надоели эти жалкія фантазіи... Сто первый опытъ производится надъ живымъ человѣческимъ мясомъ. Да вы, прежде чѣмъ лѣзть устраивать всемірное счастье, возстановили бы свою собственную родину вдребезги растоптанную проклятой войной. И какое, въ самомъ дѣлѣ, глупое безуміе было вызвать революцію во время войны. Какое преступленіе передъ родиной.

Не сердитесь, — спокойно сказалъ матросъ. — Вотъ вы все родина и родина. А скажите мне, что такое родина. Я этого совсѣмъ не понимаю.

Да вы гдѣ сами то родились?

Въ его голосе послышалась улыбка, когда онъ отвѣтилъ:

Въ Россіи. По рожденію чистокровный и чистопородный русакъ. Вотъ, ваша фамилія мне давно извѣстна, позвольте же представиться и мне: Георгій Семеновъ - Тяньшанскій.

Я поглядѣлъ удивленно и недовѣрчиво на грязнаго матроса съ фамиліей известной всей Россіи. Но онъ продолжалъ съ мягкой улыбкой.
      --  Нѣтъ, не думайте, что это псевдонимъ. Это моя самая настоящая, самая законная фамилія. И все таки нѣтъ у меня никакого чувства родины. Говорятъ она тянетъ къ себѣ какой то неземной силой. Нѣтъ. Приходилось побывать мнѣ заграницей, почти повсюду и никогда я тяги этой не испытывалъ. И, пересѣкая пограничную черту, все равно въ Эйдкуненѣ, Вержболовѣ или Границѣ, никакихъ теплыхъ слезъ на глазахъ я не чувствовалъ. Но вамъ я не могу не вѣрить и безъ всякой шутки прошу васъ: объясните мнѣ, что такое родина?

Read more... )

jan_pirx: (Condor)
Владимир Петрович Мятлев. Из книги "После мятежа".

mjatlev
jan_pirx: (Condor)
Lenin

Ольга Давыдовна [Каменева, Розенфельд, заглазно: «великая княгиня»] долго и раздраженно спорит, получает-таки пакет и относит его в соседнюю комнату. Красноармейцы уходят. Она снова садится перед камином и говорит:

Экие чудаки! Конечно, они исполняют то, что им велено, но нашему Лютику можно доверить решительно все, что угодно. Он был совсем еще маленьким, когда его царские жандармы допрашивали — и то ничего не добились. Знаете, он у нас иногда присутствует на самых важных совещаниях, и приходится только удивляться, до какой степени он знает людей! Иногда сидит, слушает молча, а потом, когда все уйдут, вдруг возьмет да и скажет: «Папочка, мамочка, вы не верьте товарищу такому-то. Это он все только притворяется и вам льстит, а я знаю, что в душе он буржуй и предатель рабочего класса». Сперва мы, разумеется, не обращали внимания на его слова, но когда раза два выяснилось, что он был прав относительно старых, как будто самых испытанных коммунистов, — признаться, мы стали к нему прислушиваться. И теперь обо всех, с кем приходится иметь дело, мы спрашиваем мнение Лютика.

 

Read more... )

jan_pirx: (Condor)
11
Автор "Гепарда" Джузеппе Томази ди Лампедуза был женат на русской. Александра Борисовна, в девичестве баронесса Вольф, была потомком по прямой линии героя Отечественной войны, славного командира Лейб-гвардии Семеновского полка Якова Алексеевича Потемкина. Его портрет кисти Доу украшает Военную галерею Зимнего дворца. В трудное время польского мятежа он был временным генерал-губернатором Волынским и Подольским. По благословению епископа Волынского и Житомирского Иннокентия над его могилой была построена Свято-Иаковлевская церковь, которая никогда не закрывалась, а в период большевицких гонений выполняла роль кафедрального храма (самый первый каменный храм в Житомире).
Свою дочь Софью  генерал Потемкин выдал за барона Эдуарда Генриховича Вольфа, генерал-лейтенанта, адъютанта Императора Николая I, старшего сына Генриха Иоанна Фредерика фон Вольфа, получившего имение Стомерзее (ныне Стамериене) в 1826 году. Барон Эдуард Вольф унаследовал Штомерзее в 1845 году. К этому времени он уже принял Православие, и потомки этой линии баронов Вольфов были православными. Неподалеку от замка Эдуард Генрихович построил маленькую деревянную церковь Св. Александра Невского.
Read more... )

(Продолжение следует)
jan_pirx: (Condor)
lancaster
Год назад состоялись гастроли Риккардо Мути и Чикагского филармонического оркестра в Москве, Петербурге и Италии. В программе первого московского концерта и всех итальянских выступлений была сюита Нино Роты к фильму "Гепард".
    Некоторые знатоки высказали недовольство тем, что маэстро привез эту "легкую лирическую музыку" в Москву. А мне сюита очень понравилась именно своей сдержанной трагической лиричностью. Красивая музыка, волшебное исполнение. Сюита была нисколько не "легче" достаточно шаблонной "Космической Одиссеи" русско-английского автора, открывавшей все русские концерты.
    Нино Рота написал музыку к фильму Лукино Висконти по роману "Гепард" (в первом русском неполном переводе — "Леопард"). Фильм вышел хорошим (своего рода исторический нео-реализм). Берт Ланкастер мастерски сыграл дона Фабрицио, сицилийского аристократа в период Рисорджименто. Однако смотреть фильм, не прочтя книгу, я бы не советовал. А книга стоит того, чтобы ее прочесть. Роман Джузеппе Томази ди Лампедуза наделал на рубеже 1950-х и 60-х годов много шума.
Read more... )
jan_pirx: (Condor)
snstrm


Метель, метель... В перчатке — как чужая,
        Застывшая рука.
Не странно ль жить, почти что осязая,
        Как ты близка?

И все-таки бреду домой, с покупкой,
        И все-таки живу.
Как прочно все! Нет, он совсем не хрупкий,
        Сон наяву!

Еще томят земные расстоянья,
        Еще болит рука,
Но все ясней, уверенней сознанье,
        Что ты близка.

  (В. Х.)
jan_pirx: (Default)

87918671_large_15Foto_18951896_gg_B_Avanzo_Iverskaya_chasovnya
    Тѣсноваты были Воскресенскія Ворота и 30, 40, 50 лѣтъ тому назадъ, да, вѣроятно, не было въ нихъ простора уже и при царѣ Алексѣѣ Михайловичѣ, когда Иверская икона Божіей Матери избрала сіе мѣсто для своего пребыванія. И по Ней самыя ворота стали слыть больше Иверскими, чѣмъ Воскресенскія Ворота въ Москвѣ съ часовней Иверской Божіей Матери, разрушенной большевиками, Воскресенскими: „Вались, народъ, отъ Иверскихъ воротъ”!

Тѣснота Воскресенскихъ воротъ не разъ смущала и прежнія градоправительства, принимались противъ нея и раньше мѣры. Но всѣ онѣ, — всегда, безъ исключеній, — клонились не къ ущербу чести святого мѣста, но къ устраненію отъ него непріятныхъ сосѣдствъ, которыми обусловливалось накопленіе вокругъ него „толкучки” совсѣмъ не религіознаго настроенія. Если хорошо знаете комедіи Островскаго, то вспомните, какъ часто и многозначительно звучитъ въ нихъ имя этого московскаго урочища — Воскресенскихъ Воротъ.

Въ „Правда— хорошо, а счастье лучше”:

Зыбкина. Да, вѣдь, посадятъ сына то.

Грозновъ. Куда?

Зыбкина. Въ Яму, къ Воскресенскимъ Воротамъ.

Тамъ же:

Барабошевъ. Завтра же представь вексель, получи исполнительный листъ и опусти его въ Яму... Господинъ Зыбкинъ, до свиданія у Воскресенскихъ Воротъ!

Въ „Послѣдней Жертвѣ”:

Фролъ Федулычъ. Одинъ Монте-Кристо на дняхъ переѣзжаетъ въ Яму-съ; такъ, можетъ быть, и другому Монте-Кристо угодно будетъ сдѣлать ему компанію?

Въ „Бѣшеныхъ Деньгахъ”:

Телятевъ. Должно быть, завтра свезутъ меня къ Воскресенскимъ Воротамъ.

Лидія. Какъ къ Воскресенскимъ Воротамъ?

Телятевъ. Такъ, приведутъ съ квартальнымъ и опустятъ.

А полную топографію пресловутой „Ямы” съ окрестностями живописалъ Самсонъ Силычъ Большовъ въ трагическомъ монологѣ:

— „Ужъ ты скажи, дочка: ступай, молъ, ты, старый чортъ, въ Яму... А вы подумайте, каково мнѣ теперь въ Яму то итти. Что-жъ мнѣ зажмуриться что ли? Мнѣ Ильинка то теперь за сто верстъ покажется. Вы подумайте только, каково по Ильинкѣ то итти. Это все равно, что грѣшную душу дьяволы, прости Господи, по мытарствамъ тащатъ. А тамъ мимо Иверской: какъ мнѣ взглянуть то на Нее, на Матушку?.. А тамъ присутственныя мѣста, уголовная палата”... („Свои люди, сочтемся”).

Пресловутой „Ямы” я въ московскомъ дѣтствѣ моемъ уже не засталъ, но она была еще очень свѣжимъ преданіемъ, окруженная великимъ множествомъ легендъ и анекдотовъ объ именитыхъ ея узникахъ. Равно какъ живъ былъ въ памяти москвичей обычай выкупать къ празднику Пасхи Христовой котораго либо изъ содержимыхъ въ Ямѣ, несостоятельныхъ должниковъ, весьма распространенный и любимый въ старинномъ купечествѣ. Островскій упоминаетъ о немъ въ „Правдѣ — хорошо”, а комедійка „Женихъ изъ долгового отдѣленія” держалась на сценѣ еще и въ 80-хъ годахъ.

Кормившихся вокругъ Ямы кляузниковъ, Сахаровъ Сахаровичей Ризположенскихъ и Харлампіевъ Гаврилычей Мудровыхъ, я видѣлъ еще значительное количество. Они, по старой памяти, продолжали слыть „иверскими аблакатами”, но рынка ихъ у Иверскихъ воротъ уже не было. Курьезное сословіе уличныхъ ходатаевъ, зачавшееся въ подъячихъ, выросшее въ приказныхъ, старчески дожившее до адвокатуры, вымирало. Съ нимъ угасала и кличка.

Освобожденіе Иверской часовни отъ сосѣдства съ пережитками, — въ людяхъ ли, въ зданіяхъ ли, — той юридической старины, когда Россія была, по энергическому стиху Хомякова, „въ судахъ черна неправдой черной”, послужило къ новому подъятію авторитета святыни, и безъ того „высшаго небесъ”. Въ первой половинѣ XIX-го вѣка, славянофилъ Иванъ Кирѣевскій, въ отвѣтъ на какое то вольтеріанское замѣчаніе молодого А. И. Герцена объ Иверской иконѣ, возразилъ, что въ ея часовнѣ можетъ молиться благоговѣйно даже и не вѣрующій: ужъ очень много въ семъ святомъ мѣстѣ наплакано слезъ моленія скорбями русскаго народа и слезъ благодарности его радостями. Такъ что не только икона, предъ коей онѣ изливались, но стѣны, воздухъ, каждая вещь, здѣсь напитаны флюидами самыхъ возвышенныхъ и благодатныхъ мыслей, чувствъ и свойствъ человѣческаго духа, и отъ вліянія этой, насыщенной молитвеннымъ экстазомъ, атмосферы не въ состояніи уклониться мало мальски чуткое сердце, хотя бы и убѣжденнаго невѣра.

— Смолоду, какъ мы съ Зиной вышли изъ института, такъ то ли обѣ жоржъ-зандствовали... ужасъ! — признавалась мнѣ когда то московская высокочтимая старушка-шестидесятница, столбовая дворянка отъ Успенья на Могильцахъ. — Вольнодумки были ужасныя. Письмо Бѣлинскаго къ Гоголю — наизусть! Христа не иначе понимали, какъ первымъ соціалистомъ. Фейербаха, Молешота, Бюхнера проглотили, Чернышевскаго, Писарева — взасосъ, какъ музыку... Вотъ только отъ Иверской Божіей Матери я никакъ не могла отказаться. Что ни иду мимо часовни, не утерплю, забѣгу приложиться и свѣчу поставить. А сама оглядываюсь, нѣтъ ли кого изъ знакомой молодежи: вѣдь прохода послѣ не дадутъ, засмѣютъ. А стариковъ встрѣтить еще хуже: начнутъ хвалить, что умница-богомольница, не то молъ, что прочая нынѣшняя молодежь... Каково это слушать вольнодумкѣ то, представительницѣ свободомыслящаго и протестующаго поколѣнія?!...

(См. въ моихъ „Вчерашнихъ Предкахъ”, т. III, стр. 15-16).

Если Москва звалась „сердцемъ Россіи”, то Иверская часовня была сердцемъ Москвы. Великій двигатель жизненной энергіи, сердце, анатомически, простая мышца, некрасивый на видъ краснобурый комочекъ мяса. Ничего красиваго не было и въ Иверской часовнѣ: ординарная, почти бѣдная, устарѣлая постройка подъ звѣзднымъ шатромъ. Тѣсная, какъ тѣсно жила Дѣва Марія въ Назаретѣ. Никакихъ внѣшнихъ эстетическихъ приманокъ. Все, какъ въ сердцѣ, внутри. И, такъ какъ нутрь сердца есть жилище совѣсти, то Богородица, обитавшая эту скромную храмину въ представительствѣ Своей наичтимѣйшей иконы, содѣяла ее совѣстью Первопрестольной столицы.

„А тамъ мимо Иверской: какъ мнѣ взглянуть то на Нее, на Матушку? Знаешь, Лазарь, Іуда, вѣдь онъ тоже Христа за деньги продалъ, какъ мы совѣсть за деньги продаемъ”...

Вопитъ, упавъ на дно несчастія, — кто? Самсонъ Большовъ, дикій, грубый, жестокій самодуръ, безжалостный тиранъ своей семьи, пьяный безобразникъ, безчестный купецъ, обманщикъ, злостный банкротъ. Казалось бы, какому стыду и страху доступно столь толстокожее двуногое безъ перьевъ? Анъ, вотъ: „какъ мимо Иверской итти? какъ взглянуть-то на Нее, на Матушку?” Совѣсть, давно проданную за деньги, съ раскаяніемъ вспомнилъ безсовѣстный подъ кротко укоризненнымъ взглядомъ „Чистѣйшей свѣтлостей солнечныхъ”, — съ искреннимъ раскаяніемъ, ибо за продажу совѣсти, не убоялся приравнять себя къ христопродавцу Іудѣ.

Позволю себѣ привести страницу кстати изъ недавняго моего романа „Лиляша”, записанную съ подлиннаго признанія женщины этого имени. Жестоко оскорбленная насиліемъ безстыдно наглаго Донъ Жуана, мечется эта Лиляша по ночной Москвѣ, не зная, куда дѣвать „страстей своихъ смущеніе и бурю прегрѣшеній”. Очутилась случайно у Иверской часовни. Упала на паперти, въ толпѣ, на колѣни, — давай молиться. Но она — интеллигентка 80-хъ годовъ, дочь вольнодумной семьи, если не атеистка, то „индифферентка”. Не ладится молитва, вмѣсто нея лѣзутъ въ голову кощунственныя остроты знакомаго актера насчетъ „mademoiselle Иверской” и т. п.

„Нѣтъ, не входитъ въ душу благоговѣніе, нѣтъ моленія... Сильнѣе меня окаянство мое... Что же такъ молиться? Нѣту подлѣ меня ангела-хранителя, стоитъ за мною въ темной ночи дьяволъ, какъ за Маргаритой въ „Фаустѣ”, и рожи корчитъ, и шепчетъ!... Нѣтъ, грѣшно и кощунно оставаться здѣсь, въ святомъ мѣстѣ, съ такими мыслями, съ дьявольскимъ шепотомъ надъ ухомъ!

„Встала и пошла. А ночь уже совсѣмъ побѣлѣла. Я съ паперти, а на паперть — дама”...

Узнала въ этой дамѣ, изумленная, едва вѣря глазамъ, свою пріятельницу изъ безпутной породы „мондэнокъ”, тоже вольнодумку, тоже, если не атеистку, то „индифферентку”.

„Элла?! Ты?!

„Я-а-а... А ты... какимъ образомъ?...

„Я ничего ей въ отвѣтъ, но обѣ мы стали на колѣни... И теперь — я молилась... Покошусь на Эллу, вижу, она жарко молится и слезы стоятъ въ глазахъ, — и въ мою душу входитъ молитва, и тоже глаза чешутся текучимъ кипяточкомъ...

„А потомъ Элла увезла меня къ себѣ. Ѣдемъ — и, молча, удивляемся другъ на дружку. Наконецъ — она:

„Какъ это ты?

„Не знаю какъ, Эллочка... Меня большое горе постигло... Должно быть, горемъ занесло... А ты?

„Я такъ часто... У меня, вѣдь, всегда большое горе...

„И, видя, что я не понимаю, — дальше:

„Скверно живу, Лили... Совсѣмъ не умѣю жить... Кружусь, кружусь, а вотъ иногда подступитъ, стиснетъ, и — некуда, какъ сюда...

„Да ты же, кажется, лютеранка?

„Да, крещена такъ, но — кто же изъ насъ, кружась, помнитъ и знаетъ вѣру, въ какой родилась?... Все равно. Богъ одинъ, здѣсь хорошо. Наплакано, намолено. Святые флюиды въ воздухѣ. Я Матерь Божію очень люблю, Лили. Ѣздя сюда, незамѣтно акафистъ Ей наизусть выучила... Я такъ часто!

„Говорятъ, — разсуждаетъ Элла дальше, — нехорошо выносить соръ изъ избы. Но, если его вовсе не выносить, то изба превратится въ складъ мусора. Съ душою — тоже... Мусоръ избяной можно въ печи сжечь, а — душевный?... Носишь, носишь, да и не вытерпишь, побѣжала разгрузиться отъ него немножко предъ Нею, Благодатною Надеждою ненадежныхъ... Католичкамъ хорошо, какъ у нихъ есть постоянная исповѣдь: что согрѣшила, то и снесла ксендзу въ исповѣдальню. А у васъ, православныхъ, исповѣдь рѣдкая, у насъ (лютеранъ) ея вовсе нѣту. Приходится намъ переваривать свои грѣхи молчкомъ, въ самихъ себѣ. Не съ кѣмъ подѣлиться горемъ своего окаянства, какъ съ Нею, Единою Вскорѣ Предстательствующею... Магдалининскою жизнью живемъ, Лили, такъ надо знать и Магдалинины слезы. Отъ дѣлъ нашихъ не будетъ намъ спасенія, а Она женскимъ сердцемъ знаетъ наши женскія тѣлесныя слабости и душевные недуги и всѣхъ насъ, любовію приступающихъ ко крову Ея, пожалѣетъ, исцѣлитъ, сподобитъ и спасетъ”...

„Слушаю... Господи ты Боже мой! Да сколько же лѣтъ я эту Эллу, — безумную Эллу, демоническую Эллу, декадентку Эллу, кривляку Эллу, — знаю, а, оказывается, все — только съ лица и никогда, никакой изнанки въ ней не предполагала? Анъ изнанка то выглянула, да еще и — вонъ какая!... И лицо у нея, въ разсвѣтѣ разгорающагося утра, совсѣмъ не Эллина капризная мордочка, съ бѣгающими и стрѣляющими козьими глазками, а хорошее, строгое, просвѣтленное лицо: добрый ангелъ изъ глазъ смотритъ”...

Одно изъ многихъ тысячъ тѣхъ малыхъ, не видныхъ міру, незамѣчаемо будничныхъ чудесъ, что ежедневно творила въ нынѣ разрушенной храминѣ Своей Она — „Ниспадшихъ Исправленіе”, „Милости Источникъ, Мірови Прибѣжище”. Тысячи чудесъ въ вѣкѣ, когда „чудесъ не бываетъ”. Не бываетъ же потому, что вѣкъ, самъ творя удивительныя чудеса матеріальныя, не хочетъ видѣть чудесъ духовныхъ и гордо закрываетъ на нихъ глаза. По крайней мѣрѣ, покуда громъ не грянетъ. Тогда нѣкоторые мужики начинаютъ креститься! Увы, всегда съ опозданіемъ.

Пробужденіе совѣсти русскіе люди опредѣляютъ многозначительнымъ двусловнымъ выраженіемъ:

— Бога вспомнилъ.

Иверская часовня была тою „дверью покаянія”, которою москвичъ, кто бы онъ ни былъ, — генералъ-губернаторъ или арестантъ въ тюрьмѣ, многократный милліонеръ или кладбищенскій нищій, утонченный интеллигентъ эстетъ или неграмотный вахлакъ, деревенскій полудикарь на столичныхъ заработкахъ, — шелъ къ возможности „вспомнить Бога” и передъ Матерью Христа знаменовалъ свое желаніе помнить Его. И, когда русскіе Цари посѣщали свою древнюю столицу, они, прежде всего, прямо съ вокзала ѣхали къ Иверской — преклониться предъ Пречистою и приложиться къ Ея десницѣ. И народъ это крѣпко любилъ и высоко чтилъ, какъ наглядный, всѣмъ понятный, символъ, что:

— Царь Бога помнитъ.

За все это, конечно, и ненавистна была Иверская часовня большевикамъ, за то и разрушена она ими, жаждущими, чтобы русскій народъ забылъ о Богѣ и, оскотинѣвъ въ тупой безсовѣстности, утратилъ опасную для нихъ способность вспоминать о Немъ. Убрали съ глазъ долой самое сильное, яркое, привычное, излюбленное, сердцу милое напоминаніе. Да не будетъ москвичамъ видно „Наставницы всѣхъ”, „подающей плачъ благъ, и покаянія вины, и „разумъ спасенія”. Ибо вотъ это то третье — „разумъ спасенія” — всего страшнѣе тиранамъ русскаго народа.

Увы, имъ уже удалось привести „разумъ спасенія” въ порабощенномъ ими человѣческомъ стадѣ къ значительному умаленію. Это доказываетъ слабый откликъ Москвы на событіе, отнявшее у нея лучшій и величайшій религіозно-историческій символъ ея духовной жизни. Похныкала старуха и успокоилась. Словно у барыни носовой платокъ украли. Пусть былъ дорогой, кружевной, да не вѣкъ же о немъ горевать. Новый наживу!... Гмъ... Будто?

Такъ Москва. А мы, эмиграція?

„Приняли къ свѣдѣнію”. Осудили мимоходомъ: нехорошо это, что Москву большевики такъ кощунственно обижаютъ, да, вѣдь, на то они и большевики, — что съ этой сволочи взять?... И перешли, въ порядкѣ дня, къ очереднымъ дѣламъ нашего многодѣлового бездѣлія.

Милостивые государи мои! Послѣ всего того, — ну, какъ же еще мы не „дрянь”?!...

„Стѣна Плача” — великая святыня еврейскаго народа. Вполнѣ понятно, что арабское посягновеніе на нее потрясло еврейскія сердца.

Но, вѣдь, у насъ, русскихъ православныхъ христіанъ (таковыми пишемся), есть Святыня изъ святынь, которую мы молитвенно зовемъ:

„Стѣна Нерушимая”.

„Стѣна Необоримая”.

„Стѣна Недвижимая”.

„Стѣна Прибѣжища”.

Преклоняясь предъ этою стѣною съ благоговѣніемъ, изливающимся столь яркими эпитетами твердаго упованія, Русь искони понимала себя, какъ „Домъ Пресвятой Богородицы”, и, когда наступалъ на нее врагъ внѣшній или приходило время расправы со смутой внутренней, поднимала свои воинственные стяги не иначе, какъ съ призывомъ:

Постоимъ за Домъ Пресвятой Богородицы!

Этимъ ясакомъ Русь свергла татарское иго, выправлялась отъ Литовскаго Разоренія, побила Карла ХII съ Мазепой, выгнала великаго Наполеона съ двунадесятью языкъ. Съ нимъ провела она свою послѣднюю побѣдоносную войну — крестовый походъ освобожденія балканскихъ славянъ отъ турецкаго ига.

Однако, Богородичный ясакъ не помогъ вамъ въ Японскую войну?

Да его тогда и не было слышно, а гдѣ онъ раздавался, тамъ звучалъ ложью, ибо воевали мы совсѣмъ не за Домъ Пресвятой Богородицы, а, напротивъ, съ позволенія сказать, чортъ знаетъ, за что воевали: за какіе-то лѣса на какихъ-то медовыхъ рѣкахъ въ кисельныхъ берегахъ, къ которымъ тянулись изъ Петербурга ложками именитые дѣльцы съ ненасытнымъ аппетитомъ. Эта война была не благословенна то есть не народная.

Такъ-съ. Но, вотъ, Германскую войну вы приняли, какъ будто, съ самыми великодушными намѣреніями, опять вродѣ крестоваго похода за братскую Сербію, — однако...

Наше пораженіе въ Великой войнѣ было наказаніемъ за нашу двуличность. Фронты шли подъ стягами Дома Пресвятой Богородицы, а тылъ строилъ усерднѣйше и съ замѣчательною разносторонностью бѣсовское капище разврата бытового, политическаго и антирелигіознаго. Наша Германская война — историческое оправданіе пословицы: „Богъ дастъ денежку, а чортъ дырочку, и пошла Божья денежка въ чортову дырочку”. Германскую войну не нѣмцы у русскихъ выиграли, а русскіе сами себѣ ее проиграли.

Да еще и проиграли ли? Развѣ Россія заключила Брестъ-Литовскій миръ, который самъ Ленинъ, на что уже негодяй, назвалъ „похабнымъ”? Это миръ интернаціональной сволочи, случайно захватившей власть въ Россіи, а вовсе не русскій миръ. Когда-нибудь онъ можетъ переродиться въ истинный русско-германскій миръ, потому что Германія, хотя и меньше Россіи отъ него пострадала, но тоже достаточно горько на плодахъ его нажглась, чтобы въ немъ не раскаиваться уже, и рано или поздно не раскаяться вполнѣ. А какъ ей, такъ и Россіи, взаимно есть на чемъ честно и правильно столковаться въ безобидное примиреніе. Но, покуда что, Брестъ-Литовскій ли миръ, дальнѣйшія ли соглашенія между Германіей и совѣтской властью въ СССР, суть не болѣе, какъ скользкіе компромиссы одного изъ германскихъ правительствъ съ самозванною бандою, которая ошибочно показалась ему выгодною. Брестскій же „похабный” миръ, въ частности, былъ прямо таки „соглашеніемъ терпимости” между кулакомъ генерала Гофмана и прелестными физіономіями большевицкихъ делегатовъ. Это миръ — „не бей меня въ рыло!”

[А. В. Амфитеатров. Стена Плача и Стена Нерушимая. Второе изд. Брюссель, 1931 [1932]]

jan_pirx: (Default)

Amfiteatrov_1

    < Чрезвычайно важный вопросъ этотъ былъ поднятъ впервые парижскою газетою „Наше Знамя” (№ 13, 28 іюля 1929 года) съ приложеніемъ слѣдующаго списка хранителей „бѣлаго милліарда”:

К. К. Миллеръ въ Токіо 6.940.000 іенъ.

,, ,, 170.000 долларовъ.

,, ,,  25.000 фунт. стерл.

,, ,, 424.000 франковъ.

,,  450.000 мекс. долл.

К. Е. Заменъ въ Лондонѣ  517.000 фунт. стерл.

С. А. Угетъ въ Вашингтонѣ 27.227.000 долл.

Г. Рафаловичъ 21.439.000 франковъ.

Конс. Гроссе въ Шанхаѣ 40.000 фунт. стерл.

Проф. Бернацкій въ Парижѣ 607.000 фунт. стерл.

Въ общей сложности, съ переводомъ на франки, болѣе 900 милліоновъ, почти милліардъ франковъ.

Если свѣдѣнія „Нашего Знамени” были справедливы, удивительно, почему они не получили широкой огласки и не подверглись всеобщему обсужденію путемъ печати? Не помню также, чтобы я встрѣчалъ указанія на нихъ въ отчетахъ о безчисленныхъ эмигрантскихъ говорильныхъ сборищахъ по дѣлу и не дѣлу. Если свѣдѣнія ложны, тѣмъ болѣе удивительно, что предполагаемые держатели русскаго бѣлаго капитала (бывшіе финансовые агенты, консулы и министръ финансовъ Южно-Русскаго правительства) не откликнулись на указанія газеты опроверженіемъ ихъ, во всей ли цѣлости, въ частичныхъ ли неправильностяхъ. Явить отчетъ въ суммахъ было тѣмъ легче, что редакція „Нашего Знамени” отнюдь не сомнѣвалась въ честности хранителей: значитъ, обиды для ихъ самолюбія въ вопросѣ не заключалось. Однако, отвѣта не послѣдовало.

Оставляя въ сторонѣ вопросъ о причинахъ молчанія „финансовыхъ опекуновъ”, скажу только, что оно неловко вообще, а въ тѣхъ жуткихъ обстоятельствахъ, которыя переживаетъ эмиграція и, въ особенности ея боевой элементъ, оно и непростительно жестоко. Господа опекуны присутствуютъ при разсѣяніи, моральномъ разложеніи, вымираніи многихъ тысячъ боеспособныхъ единицъ (губительный процессъ вырожденія героевъ въ „дрянь” ярко изобразилъ Красновъ въ парижскихъ сценахъ своего недавняго романа „Выпашь”), — и въ усъ себѣ не дуютъ, словно все это — „въ порядкѣ вещей”: прискорбно, молъ, но неизбѣжно!

Если бѣлые капиталы не миѳъ, но дѣйствительно существуютъ,то почему же они „спятъ, какъ боги спятъ въ глубокихъ небесахъ”, а не обращаются на продолженіе той самой противобольшевицкой борьбы, для которой они были собраны въ казнѣ Колчака, Деникина, Врангеля? Если бы я зналъ о существованіи бѣлаго милліарда, когда писалъ „Стѣну Плача и Стѣну Нерушимую”, я не истратилъ бы столько страницъ на доказательства возможности извлечь для противобольшевицкой борьбы средства изъ частныхъ капиталовъ Зарубежья и на изысканіе способовъ извлеченія! Никакія частныя пожертвованія, хотя бы и въ принудительномъ порядкѣ, не въ состояніи угнаться за этимъ милліардомъ, если онъ перестанетъ лежать и захочетъ вдвинуться въ боевое дѣйствіе. Разъ есть готовый боевой капиталъ, почему же онъ не живетъ, а лежитъ покойникомъ и распространяетъ въ эмиграціи не жизнь, а мертвячество?

Боже мой! Да, вѣдь, не то, что одной сотой, — одной тысячной доли бѣлаго милліарда достаточно, чтобы голодающія и холодающія дружины БРП одѣлись, обулись, и, снабженныя оружіемъ и умноженныя въ числѣ, повели бы свою отчаянную войну въ условіяхъ солдатскихъ, а не мученическихъ! Не въ такихъ, что поѣшь и попьешь, когда отобьешь у краснаго врага провіантскій обозъ или походную кухню, а винтовкою и патронами раздобудешься, снимая ихъ съ убитыхъ большевиковъ или подбирая въ лѣсу и полѣ послѣ бѣжавшихъ!

Отъ вопроса объ этихъ деньгахъ неприлично и нельзя отдѣлываться высокомѣрнымъ бюрократическимъ молчаніемъ или равносильными молчанію заявленіями, что, молъ, отчета въ суммахъ въ правѣ спрашиватъ отъ насъ только законное Россійское правительство, которому, когда оно будетъ, мы отчетъ и дадимъ, а, покуда его нѣтъ, потрудитесь, господа безправные вопрошатели, оставить насъ въ покоѣ.

Бываютъ права формальныя и бываютъ права фактическія. Формальное право на отчетъ здѣсь дѣйствительно погасло за отсутствіемъ субъекта права, юридическаго лица. Но фактическое право на вопросъ и полученіе отчета имѣетъ рѣшительно каждый эмигрантъ, поскольку онъ эмигрантъ политическій, эмигрантъ ради патріотической борьбы, а не просто бѣженецъ отъ большевицкихъ насилій. Въ особенности же право это принадлежитъ бѣлымъ боевикамъ, которые не считаютъ гражданскую войну проигранною и оконченною и продолжаютъ ее за свой страхъ и рискъ, не щадя живота своего, титанически сопротивляясь своему бѣдованію, воистину съ „безумствомъ храбрыхъ” устремляясь на вдесятеро сильнѣйшаго врага и умѣя, все таки, побѣжлать его.

Если бѣлый милліардъ — миѳъ, порожденный пылкою фантазіей нетерпѣливой и легкомысленной молодежи, — надо выяснить его миѳичность громко, во всеобщее свѣдѣніе, чтобы она не вносила смуты въ умы увѣреніемъ въ вещахъ невидимыхъ, какъ бы въ видимыхъ, въ воображаемыхъ и чаемыхъ, какъ бы въ настоящихъ. Если же капиталы эти дѣйствительно существуютъ, хотя бы въ умаленномъ уже размѣрѣ, они должны выглянуть на свѣтъ Божій и выполнить свое боевое назначеніе. Иначе на имена хранителей ляжетъ темная тѣнь, какъ на виновниковъ боевого слабосилія контръ-революціи, содѣйствующихъ бюрократическимъ саботажемъ замедленію темпа борьбы съ большевиками и, слѣдовательно, продленію ихъ владычества тамъ, а здѣсь — нашихъ эмигрантскихъ страданій душевныхъ и тѣлесныхъ. >

„Отчего же эти бѣлые капиталы до сихъ поръ не были въ той или иной формѣ исполъзованы на армію, на борьбу?

„При жизни Великаго Князя Николая Николаевича дѣлались въ этомъ смыслѣ попытки, но онѣ не увѣнчались успѣхомъ. Хотя Великій Князь признавался значительною частью эмиграціи, однако, даже его вѣса, все таки, было недостаточно. Для того, чтобы получить въ свои руки то мощное оружіе, которымъ являются деньги, мы должны создать волевой центръ, болѣе авторитетный и притомъ открыто поддержанный всѣмъ вѣсомъ, какой имѣютъ армія и эмиграція въ ихъ цѣломъ. Центръ, который могъ бы не переговоры вести, а требовать. Для того же, чтобы создался такой центръ, необходимо наше единство. А для всего того (излагается программа военныхъ достиженій) необходима единая власть”.

Какъ монархистъ и притомъ „кирилловецъ”, Н. Бѣлогорскій рекомендуетъ въ носители такой „единой власти” Великаго Князя Кирилла Владиміровича или его юнаго сына, исходя въ своей рекомендаціи, однако, не изъ легитимныхъ соображеній, а, такъ сказать, съ точки зрѣнія большаго удобства къ осуществленію. Но эту идею единаго властнаго центра я встрѣчаю и у людей совершенно противоположныхъ политическихъ взглядовъ и симпатій, включительно до республиканцевъ, готовыхъ на директорію, на консулатъ, на диктатуру, только бы изъ хаоса къ порядку и — домой! 1931.]

Для того, чтобы прозябательный бытъ эмиграціи въ атмосферѣ благихъ намѣреній переродился въ бытъ благой дѣятельности, необходимо, чтобы идея противобольшевицкой борьбы осознана была эмиграціей не какъ благородное патріотическое пожеланіе, которое переходитъ въ дѣйствіе только у пылкоголовыхъ героическихъ романтиковъ добровольной авантюры, но какъ обязательная повинность, распространяющаяся на все бѣженство. Каждый и каждая въ русскомъ Зарубежьѣ должны быть поставлены предъ прямымъ вопросомъ:

Чѣмъ ты оправдываешь свое пребываніе въ эмиграціи? Чѣмъ ты участвуешь въ борьбѣ противъ большевиковъ?

Чѣмъ помогаешь дѣлу ихъ низложенія и уничтоженія?

Такая повѣрка эмиграціи на предметъ борьбовой повинности не можетъ быть осуществлена по гадательному разсчету на добровольную жертвенность, — необходимъ побудительный стимулъ, необходимо „правительство”. Ибо романтическое добровольчество уже выявило свою практическую несостоятельность, какъ по недостаточности, такъ по несогласованности силь. Его благородные подвиги — „безумство храбрыхъ”, сплошной рискъ съ однимъ шансомъ противъ девяносто девяти. Его рѣдкія удачи восхитительно изумляютъ, какъ чудеса чуть не сверхъестественныхъ исключеній, а постоянныя неудачи принимаются съ равнодушною досадою и малымъ сожалѣніемъ, какъ привычное дѣло, предвидѣнное и непремѣнное въ правилѣ естественнаго порядка вещей.

Еще бы, молъ, лѣзучи на рожонь, не напороться! Гдѣ же беззубому теляти зубатаго волка поймати!

Однако, — могутъ мнѣ напомнить, — вы сами неоднократно восхваляли, проповѣдывали и ставили намъ въ историческій примѣръ Нижегородское ополченіе 1612 года. А это ли не образецъ романтическаго добровольчестиа?

И теперь восхвалю и въ примѣръ поставлю. О, если бы мы дѣйствительно сумѣли дисциплинировать свой патріотизмъ до способности послѣдовать путямъ Нижегородскаго ополченія!...

Но, вѣдь, объ его романтически добровольческомъ существѣ вы, господа, судите лишь по привычной старинкѣ, но краснорѣчивому Карамзину и знаменитымъ христоматическимъ сценамъ „Юрія Милославскаго”. А, вѣдь, въ дѣйствительности то дѣло было совсѣмъ не такъ, что однажды мясникъ Кузьма Захарьевичъ Мининъ Сухорукъ, раздумавшись о страждущемъ отечествѣ, вышелъ на площадь и, бія себя въ грудь кулакомъ, завопилъ къ народу:

— Заложимъ женъ и дѣтей, но отобьемь Москву у поляковъ!

А нижегородцы будто только того и ждали, обрадовались, послушались, женъ и дѣтей заложили и всѣ бѣгомъ ударились къ Москвѣ, давай спасать отечество!

На самомъ дѣлѣ пресловутый всенародный сборъ Минина далъ всего около 20 проц. суммы, потребной для мобилизаціи ополченія, и финансировали ее, въ порядкѣ займа, нижегородскіе приказчики именитыхъ людей Строгановыхъ. Женъ и дѣтей никто не закладывалъ, а, напротивъ, Минину солоно досталась отчетность въ принятыхъ пожертвованіяхъ, потому что огромное большинство жертвователей понимало ихъ, какъ временную ссуду, и вскорѣ потребовало ее къ возврату съ настойчивостью, нельзя сказать, чтобы очень патріотическою. А Ярославское правительство, къ которому привели успѣхи Нижегородскаго ополченія, какъ только окрѣпло до возможности не просить, а требовать, обложило населеніе „пятою деньгою”, т. е. 20 процентнымъ взыскомъ съ заявленнаго дохода, что и дало средства къ дальнѣйшему освободительному движенію.

Личный составъ Нижегородскаго ополченія подобрался тоже далеко не сплошь изъ молодцовъ Сабининыхъ, знакомыхъ намъ по „Жизни за Царя”. Не только въ „кадрахъ” кишѣлъ народецъ съ бору да съ сосенки, но и въ „главномъ штабѣ” было со всячинкой: къ Минину и Пожарскому приставленъ былъ властнымъ контролеромъ, сказать по нынѣшнему, „политическимъ комиссаромъ”, дворянинъ Биркинъ, завѣдомый политическій жуликъ и многократный „перелетъ”.

„Вожди ополченія обнаружили большую гибкость и терпимость въ устройствѣ своихъ отношеній... Всѣ тѣ, кто принималъ ихъ программу и не возбуждалъ ихъ подозрѣній, получалъ ихъ признаніе и пріязнь. Казакъ, пожелавшій стать служилымъ казакомъ на земскомъ жалованіи, тушинецъ, даже литвинъ, полякъ или иной чужеземецъ, шедшій на земскую службу „за Домъ Пресвятыя Богородицы”, не встрѣчали отказа и становились въ ряды ополченія. Эти ряды служили пріютомъ всѣмъ, кто желалъ содѣйствовать возстановленію національнаго общественнаго строя. Именно эта опредѣленность программы и вмѣстѣ съ тѣмъ широкое ея пониманіе дали успѣхъ ополченію 1612 года и постепенно обратили его „начальниковъ” въ устойчивую и прочную государственную власть. (С. Ф. Платоновъ. „Смутное Время”, стр 229).

И въ Нижегородскомъ ополченіи кипѣли политическіе споры и раздоры тогдашнихъ „измовъ”, но стержнемъ то его обозначилось твердое правительство, широко терпимое къ пестротѣ своихъ вооруженныхъ силъ, но неуклонно рѣшительное и прямолинейное въ своей активной военно гражданской программѣ, простой, короткой, общепонятной и общепріятной:

— Мы не позволимъ казакамъ (тогдашнимъ большевикамъ) больше на Руси никакого дурна дѣлать.

И, такъ какъ Пожарскій оправдалъ данное слово, очистилъ сѣверъ отъ шаекъ тогдашнихъ „грабителей награбленнаго”, то населеніе повѣрило, что за это стоитъ подняться міромъ, хотя бы и пришлось для того кое чѣмъ стѣснительно пожертвовать. И пошло за Ярославскимъ правительствомъ отвоевывать Домъ Пресвятой Богородицы и возстановлять порушенную злодѣйствомъ Нерушимую Стѣну.

Нижегородскій починъ былъ великимъ дѣломъ и будетъ славенъ во вѣки вѣковъ, но, собственно то говоря, спасъ тогда Русь не Нижній Новгородъ, но Ярославль, сумѣвшій своимъ правительствомъ дисциплинировать „измалодушествовавшійся” народъ, пройденныхъ ополченіемъ, областей до способности къ одолѣнію враговъ внутреннихъ и внѣшнихъ. Правительство это, конечно, было самовольнымъ и захватнымъ, ибо выбирать его было некому. Когда Минина величаютъ „выборнымъ отъ всей Земли Великой”, это красиво звучитъ, но, собственно говоря, „условная ложь”. И, читая историческіе памятники эпохи, легко видѣть, какъ силы испуганной смуты и соглашательскіе круги, ярясь на ярославцевъ, сыпали на нихъ обвиненіями въ захватѣ власти неправымъ, насильственнымъ путемъ, подозрѣвали ихъ въ своекорыстныхъ замыслахъ и злостныхъ интригахъ, въ продажѣ отечества иноземцамъ, въ измѣнахъ, взяточничествѣ, насиліяхъ и пр., и пр. Это — вѣчное. Этого волка бояться — въ лѣсъ не ходить.

Эмиграція, въ нѣдрахъ своихъ, располагаетъ изобильнымъ и превосходнымъ матеріаломъ для новаго „Нижегородскаго Ополченія”, но, конечно, не въ состояніи самостоятельно собрать его и двинуть въ дѣйствіе по причинамъ международной политики. Всѣмъ памятно, какимъ нелѣпымъ страхомъ обуялись наши европейскіе друзья-союзники, когда остатки арміи Врангеля, вмѣсто того, чтобы разсыпаться прахомъ и сгинуть, перековались подъ жесткимъ молотомъ въ крѣпкой рукѣ Кутепова въ своеобразный „бронированный кулакъ” Галлиполи. Но, вѣдь, сколько бы ни декламировали „патріоты съ другой стороны” противъ интервенцій, а, въ случаѣ войны какой либо изъ европейскихъ державъ съ СССР, эмиграція не можетъ удержаться въ нейтралитетѣ, должна будетъ использовать удобный моментъ къ побѣдѣ надъ большевиками и, въ союзѣ со штыками воюющей стороны, отвоевывать собственными штыками свое престолъ-отечество. Какъ то было и въ 1612 году, когда соглашеніе со Швеціей доходило до кандидатуры шведскаго наслѣднаго принца на московскій престолъ, и Делагарди превратилъ было оккупированный Новгородъ въ „лимитрофное” государство.

Повидимому, большевики учитываютъ эти опасныя для нихъ возможности лучше, чѣмъ мы, и съ большею вѣрою въ силу эмиграціи, чѣмъ она сама. Въ недавнюю ихъ китайскую, съ позволенія сказать, войну, Блюхеръ прямо и громко заявлялъ, что китайцы ему нисколько не страшны, а вотъ, если въ дѣлѣ примутъ участіе бѣлогвардейскіе отряды съ русскимъ офицерствомъ, — это будетъ посерьезнѣе, тутъ, пожалуй, можно и обжечься. А сейчасъ страннѣйшая тайна похищенія большевиками генерала Кутепова многими толкуется (въ томъ числѣ Братствомъ Русской Правды) такъ, что большевики, въ предвидѣніи своей вѣроятно близкой войны съ Польшей и Румыніей и въ соображеніи важной ударной роли, предстоящей въ такомъ случаѣ военно организованной эмиграціи, рѣшили отнять у нея опаснѣйшаго организатора. Такъ сказать, изъ возможнаго Нижегородскаго Ополченія выкрали возможнаго Пожарскаго. Мнѣ, по правдѣ сказать, толкованіе это напоминаетъ притчу о школьникѣ, который, наскучивъ, что учитель бьетъ его линейкой по пальцамъ, выкралъ и сжегъ линейку, не догадываясь, что линейка не одна на свѣтѣ, и учитель будетъ колотить его еще жестче новою. Но другого, встрѣчнаго толкованія у меня нѣтъ, а отъ большевиковъ, въ ихъ сумасшествіи, лукавомъ и злобномь, все станется.

„Правительству”, которое возьметъ въ свои руки эмиграцію, чтобы сдѣлать ее достойною святыхъ устремленій новаго Нижегородскаго Ополченія и способною на ихъ удачное достиженіе, предстоятъ немедленно двѣ огромныя, параллельно идущія, задачи. Первая: зарубежный боевой отвѣтъ совѣтской власти на каждое ея кровавое злодѣяніе и безбожное кощунство тамъ, въ подъяремной Россіи. Вторая: упорядоченіе самой эмиграціи. Сколько бы комплиментовъ ни разсыпали въ честь ея люди отраднаго о себѣ мнѣнія, но она годъ отъ года все больше вязнетъ въ жалкой обывательщинѣ; расшаталась, распустилась и, автоматически строя новый внѣ-русскій мѣщанскій бытъ, позабываетъ, почему и зачѣмъ она здѣсь, а свои обязанности къ Россіи сводитъ (въ лучшемъ случаѣ) къ патріотической декламаціи „между прочимъ”.

Хотя первая задача осуждена на неизбѣжныя столкновенія съ законами и властями государствъ, дающихъ намъ убѣжище, она значительно легче второй, такъ какъ зависитъ, главнымъ образомъ, отъ наличности среди эмиграціи людей смѣлыхъ, рѣшительныхъ и готовыхъ жертвовать собою на идейномъ подвигѣ, а подобными людьми русскія политическія группы боевого дѣйствія никогда не бывали бѣдны. Вѣроятно, не за однимъ смѣльчакомъ захлопнутся тюремныя двери, какъ за Борисомъ Ковердою, возможно, что скатится съ плечъ чья нибудь удалая голова подъ топоромъ гильотины, но смертію смерть попрется, и свирѣпыя преступленія и глумленія большевиковъ перестанутъ „быть принимаемы къ свѣдѣнію” безнаказанно и забываемы безпослѣдственно.

Нельзя, чтобы въ то время какъ лакеи Антихриста разрушаютъ хижину Хранительницы Москвы и всея Россіи, Иверской Божіей Матери, взрываютъ Симоновъ монастырь, сносятъ съ лица земли Чудовъ монастырь, мѣсто вѣчнаго упокоенія святого угодника и великаго государственнаго мужа, Алексія митрополита, — нельзя, чтобы оставались цѣлыми и невредимыми Антихристовы полпредства и торгпредства: эти мощныя цитадели былой имперской экстерриторіальности, безтолково и трусливо сданныя большевикамъ слабовольными дипломатическими представителями Временнаго Правительства.

[А. В. Амфитеатров. Стена Плача и Стена Нерушимая. Изд. 2. Брюссель, 1932 [1931 по выходным данным]]

jan_pirx: (Default)








Александр Валентинович Амфитеатров
Из книги "Стена Плача и Стена Нерушимая"


Stena placha_s
...Никакой Россіи тамъ сейчасъ нѣтъ, а есть препоганѣйшій СССР съ разбойничьимъ правительствомъ отъ третьяго Интернаціонала. И русскаго народа тоже нѣтъ, а есть стадно запуганное населеніе СССР, разбитое на полъ-дюжины фиктивныхъ республикъ.
Россія то была, есть (гдѣ она еще есть) и будетъ не дрянь, но СССР <...> не только дрянь, но даже мерзость. И населеніе, копошащееся въ этой мерзости безъ протестовъ, отгорожено отъ опредѣленія „дрянью” лишь тонкою стѣнкою „смягчающихъ вину обстоятельствъ”, изъ коихъ первое и главнѣйшее — ежечасный страхъ очутиться у „стѣнки”.
Активныя силы, что здѣсь, что тамъ, въ бореніи противъ Антихристова большевицкаго ига, — это Россія, это Русскій народъ, и предъ ними не то, что шапку долой, но и среди грязи стань на колѣни, да въ ноги, да лбомъ о земь!
Но пассивныя массы, смиренно сживающіяся съ СССР подъ бичами и скорпіонами ГПУ, послушно выдающія Антихристу на пропятіе Христа своего, спокойно претерпѣвшія надругательство надъ Иверскою Божіей Матерью, пріемлющія превращеніе своихъ Лавръ и историческихъ соборовъ въ музеи и школы атеизма, мирно присутствующія при сожженіи на кострахъ своихъ иконъ тысячами, допускающія оскверненіе своихъ святыхъ праздниковъ безстыжимъ скоморошествомъ безбожныхъ гаэровъ-пародистовъ, похабно пляшущія и пьянствующія вокругъ снятыхъ съ звонаренъ колоколовъ, подхалимно отказывающіяся доставлять духовенству почту, — это, конечно, ни Россія, ни Русскій народъ.
Это дрянь, дряннѣе которой уже не найти и не придумать, и, притомъ, дрянь частію оскотѣлая, ибо ей уже нужны только „ярмо съ гремушками да бичъ”, а частію озвѣрѣлая, какъ то явили ея красноармейскіе подвиги въ Трехрѣчьѣ. И на фонѣ этой СССР-ной дряни тѣмъ величавѣе и святѣе обрисовываются тѣ героическіе остатки Россіи, что душу свою полагаютъ за чаемое воскресеніе Ея и безстрашно поливаютъ Ея летаргическое тѣло своею неисчислимо льющеюся свято-жертвенною кровью... Вотъ оно когда сбылось Аввакумово то: „Отдалъ Богъ свѣтлую Россію Сатанѣ, да обагрится она кровью мученическою!”
Россія... Россія... Осторожно надо сейчасъ съ великимъ словомъ этимъ. Оно огромно и объемомъ, и звукомъ, но, когда имъ хотятъ убѣждать только на привычку къ его огромнозвучности, не повѣряя его смысла современностью, я вспоминаю Д. Н. Блудова, знаменитаго политическаго дѣятеля царствованія Александра I и Николая I.
Нѣкто кричалъ въ обществѣ, что Блудовъ „продаетъ Россію”. Блудову сообщили. Онъ спокойно отвѣчалъ:
— Скажите этому сударю, что если бы Россія состояла изъ такихъ мерзавцевъ, какъ онъ, то я ее не только продалъ бы, но отдалъ бы даромъ!
И по этой блудовской логикѣ, я рѣшительно отказываюсь ставить знакъ тождества между Россіей и СССР. Они непроходимо раздѣлены духовно незримою стѣною чертополоха — гуще того, который П. Н. Красновъ въ извѣстной своей утопіи обѣщаетъ со временемъ вырастить между СССР и Европой. За Россію хорошо умереть, а СССР должно стереть съ лица земли. И это будетъ.
(1929)

jan_pirx: (Default)
T_catalog_items_F_image4_I_52_v1

«Где  Русский  флаг   был единожды поднят   —  там  он   больше никогда   спущен  не   будет...»

С толпой заморских дипломатов,
Вражды таящих в сердце яд,
Се —  принимает Император
Российской Гвардии парад.

Под гром и звон победных маршей,
Что сталь, —  упруги и крепки,
Равненьем теша взор Монарший,
Проходят славные полки.

Значки колышатся над строем,
Играет солнце на штыках
И, моря Русского прибоем,
Гудит полков пехотных шаг.

Полков, сломивших все границы
И Русский воинский престиж
Принесших — после Аустерлица —
Под русским сдавшийся, Париж.

Царя приветствуя подвысью,
Несокрушимою стеной,
Проносится широкой рысью
Кавалергардский латный строй.

Гремят победные литавры
Про гнев Российского Орла,
Сорвавший цезарские лавры
С Наполеонова чела.

Толпы послов бледнеют лица.
Какая сила? Чей народ
Руси дерзнет не покориться
И с Ней соперничать дерзнет?

Ее богатства необъятны,
Ее простор — необозрим,
Неисчислимой силой ратной
Ее Имперский путь храним.

И от влияния чужого,
Блюдя Отечества Алтарь,
Ее любовно и сурово
Ведет Самодержавный Царь.

***

Над родными нивами и пашнями,
В нищете, во тьме и суеверии,
Грезит снами древними и страшными
Крепостная Русская Империя.

Песни наши стали невеселыми,
Посиделки девичьи —  безшумными...
Тишина недобрая над селами,
Над дворами, избами да гумнами.

Вся то Русь придушена жандармами,
Все то правды —  барами запутаны,
В деревнях, над флотом, над казармами
Свищут розги, плети и шпицрутены.

Хоть немного света не мешало бы
В неизбывном мраке крепостничества, —
Не доходят, видно, наши жалобы
До Его Пресветлого Величества. — 

Да сейчас Царю и до холопа ли?
Оглушенный вражескими гимнами,
Крым дрожит от громов Севастополя,
Полыхая заревами дымными.

Там опять, —  в боях под Балаклавою,
В Аккермане, возле Евпатории, —
Расцвела страданьями и славою
Боевая Русская История.

И в дыму, над мечущимся заревом,
Первый раз неласковою зорькою
Перед гневным взором Государевым
Встала правда —  стыдная и горькая.

Царь —  Солдат, Он верил,  что другие,
Не щадя имушества и сил,
Служат все величию России,
Как Он сам, без отдыха, служил.

Раб на Троне, чести и традиций,
Справедлив, взыскателен и строг,
В Русских людях низменной корысти
Он и в мыслях допустить не мог.

А теперь, увидел Царь, в испуге,
Что везде грабеж и хабары,
Что кругом — не преданные слуги,
Но льстецы, мздоимцы и воры,

Что Россию губят казнокрады,
Что из тех, кому Он вверил власть,
Чуть не все, во дни военной страды,
Свой народ готовы обокрасть.

Видно правы были декабристы,
Видно казнь их совершилась зря...
Тяжко, пусто, хододно и мглисто
На душе у Русского Царя.

Скрыться б прочь от этого позора.
Оборвать бы подвиг Царский свой
И, в сибирских дремлющих просторах,
Вслед за братом, обрести покой.

Но, сквозь стон немолкнущий и вопль,
Там далеко, в гибнущем Крыму,
День и ночь грохочет Севастополь
Верный долгу, чести и Ему.

Им, родным, стоящим по редутам,
Чей удел шпицрутен и сухарь,
Обокраденным, голодным и разутым,
Не изменит Русский Государь.

И  ни в чью не веря больше дружбу,
Всех Царей достойный Внук и Сын,
До конца, неся России службу,
Император борется один.

А когда служить не станет силы,
Самодержец, — Рыцарь — Патриот,
Не в Сибирь, а попросту в могилу
Он с Престола Русского уйдет.

Н.М.

1924 г.


PS. Долго думал, кто скрывается под псевдонимом НМ... Не исключал Михаила Каратеева. Сейчас почти уверен, что князь Василий Сумбатов. Он долго готовился опубликовать свою последнюю книгу, переписывал свои ранние стихи. Один из моих любимых поэтов.
jan_pirx: (Default)
roset

НЕЧТО О НЕКОТОРОЙ ДАМЕ ИЗ ВОРОНЫХ

Вороненькую дамочку, 

Что музой у меня, 

Поставил бы я в рамочку 

И целые три дня 

Смотрел бы всё, поглядывал 

И к сладостным стихам 

Всё рифмы бы прикладывал 

Я про мою мадам. 

Она школьно-манерная, 

Бьен елеве,1 умна, 

Своим девуарам2 верная, 

Емабильна,3 скромна. 

На фортах вы послушайте –

Ке се ке са ле Фильд!

Ее дине 5 покушайте — 

Ке се ке ле Ротшильд! 

Хозяйка презатейная,
Дворецкий есть Франсуа, 

И челядь есть ливрейная, 

А сервитер се муа!

Притом она красавица, 

Я ею опьянел

И, как мертвецкий пьяница,
Всё только бы смотрел. 

Как в небе звезды ясные, 

Глаза ее горят, 

И штучки преопасные 

Для сердца говорят. . . 

Нет, право бы, я в рамочку
Постановил сейчас
Вороненькую дамочку 

И не спускал бы глаз.

1839 или 1840

1 Bien élevée — хорошо воспитана. 2 Devoirs — обязанности. 3 Aimable —любезна. 4 Qu'est-ce que ça le Filde!—Что такое Фильд! 6 Le dîner —обед, e Serviteur—c'est moi! — Слуга —это я!

(Иван  Мятлев)



А. О. Смирнова. На-дняхъ предано землѣ, въ Москвѣ, на кладбищѣ Донскаго монастыря, тѣло Александры Осиповны Смирновой... Современнымъ поколѣніямъ едва ли что говоритъ это имя. Можетъ быть, припомнятъ они его по стихамъ Пушкина и Лермонтова, да и то развѣ съ помощью нашихъ библіографовъ... А между тѣмъ, это имя не только дорого каждому, кто имѣлъ случай узнать лично Александру Осиповну въ пору ея жизни, предшествовавшую болѣзненной старости (она скончалась 72-хъ лѣтъ), но вѣдомо и памятно всѣмъ, кому непосредственно близки преданія той блистательной литературно-общественной эпохи, которой Пушкинъ съ цѣлой плеядой поэтовъ былъ законодателемъ и представителемъ, а Смирнова — однимъ изъ изящнѣйшихъ украшеній. Родившись на югѣ Россіи, отъ отца француза и матери русской, но съ примѣсью грузинской крови (рано овдовѣвшей и вышедшей вскорѣ замужъ за генерала Арнольди), дѣвица Россетъ или Россетти (какъ иногда, неправильно, произносилась въ обществѣ эта фамилія) получила воспитаніе въ петербургскомъ Екатерининскомъ институтѣ, гдѣ стала тотчасъ же любимѣйшею ученицею Плетнева. Отличные успѣхи въ ученіи доставили ей шифръ, и Александра Осиповна, по выходѣ изъ института, поступила во фрейлины къ императрицѣ Маріи Ѳедоровнѣ; послѣ же кончины государыни (въ 1828 г.), сдѣлалась фрейлиною императрицы Александры Ѳедоровны. Ея красота, столько разъ воспѣтая поэтами, — не величавая и блестящая красота формъ (она была очень невысокаго роста), а южная красота тонкихъ, правильныхъ линій смуглаго лица и черныхъ, бодрыхъ, проницательныхъ глазъ, вся оживленная блескомъ острой мысли, ея пытливый, свободный умъ и искреннее влеченіе къ интересамъ высшаго строя — искусства, поэзіи, знанія — скоро создали ей при дворѣ и въ свѣтѣ исключительное положеніе. Дружба съ Плетневымъ и Жуковскимъ (также въ то время служившимъ пря дворѣ) свела ее съ Пушкинымъ, и скромная фрейлинская келья въ 4-мъ этажѣ Зимняго дворца сдѣлалась мѣстомъ постояннаго сборища всѣхъ знаменитостей тогдашняго литературнаго міра... Она и предъ лицомъ императора Николая, который очень цѣнилъ и любилъ ея бесѣду, являлась, такъ сказать, представительницею, а иногда и смѣлой защитницей лучшихъ въ ту пору стремленій русскаго общества и своихъ непридворныхъ друзей. Зная ея дружескія отношенія съ Пушкинымъ, государь Николай Павловичъ нерѣдко черезъ нее получалъ отъ Пушкина и передавалъ ему обратно рукописи его произведеній. Къ этой придворной порѣ жизни Смирновой относится посланіе Пушкина  къ князю  Вяземскому:

Она мила, скажу межъ нами,

Придворныхъ витязей гроза,

И можно съ южными звѣздами

Сравнить, особенно стихами,

Ея черкесскіе глаза!

Говорить ли о томъ множествѣ стиховъ и стихотворныхъ шутокъ, которые тогда, да и позднѣе, не переставала получать Александра Осиповна отъ князя Вяземскаго и, въ особенности, отъ Жуковскаго? Большею частью эти бездѣлки, конечно, не напечатаны, да и не предназначались для печати, касаясь мимолетныхъ интересовъ дня.

И выйдя замужъ за Николая Михайловича Смирнова (впослѣдствіи губернатора въ Калугѣ, а потомъ и въ Петербургѣ, и скончавшагося лѣтъ 10 тому назадъ), Александра Осиповна не прекратила сношеній съ своими друзьями (она вообще была вѣрный другъ); напротивъ — ея гостиная или, лучше сказать, она сама была долго и долго притягательнымъ центромъ для всѣхъ выдающихся художниковъ, писателей, мыслящихъ дѣятелей. Со многими изъ нихъ она вела обширную переписку. Извѣстна ея дружба съ Гоголемъ, котораго, конечно, не всякая дама «большаго свѣта и двора», особенно той эпохи, была бы способна такъ понять, оцѣнить и привязать къ себѣ душою. Вообще, не только въ Россіи, но и за-границей она была знакома со всѣми болѣе или менѣе замѣчательными людьми, искала бесѣды съ ними, и при ея необычайной памяти, при ея начитанности, при ея житейской опытности, ея разговоръ, ея разсказъ, даромъ котораго она владѣла мастерски, представлялъ неотразимую занимательность и прелесть.

(Историческій вѣстникъ, 1882)

jan_pirx: (Default)

«Потомство мое прошу брать мой примѣръ: всякое дѣло начинать с благословеніемъ Божьимъ; до издыханія быть вѣрнымъ Государю и Отечеству; убѣгать роскоши, праздности, корыстолюбія и искать славы чрезъ истину и добродѣтель, которыя суть моимъ символомъ»

22-ІХ-І786 г.       СУВОРОВЪ, Москва

suvorov_liecht

Этот портрет Суворова — раскрашенная гравюра Уткина по портрету художника Шмидта — хранится в Национальном музее Лихтенштейна. Он был подарен музею вдовой генерала Бориса Алексеевича Смысловского Ириной Николаевной.

Художник Шмидт написал Суворова в австийском фельдмаршальском мундире. Один из вариантов этой картины хранится в Эрмитаже:

hermitage_suvorov_s



Шмидт изобразил Суворова с Андреевской и Анненской лентами на левом плече под мундиром и с орденами Андрея Первозванного (звезда), св. Георгия 2-го класса (звезда, крест), св. Владимира 1-й степени (звезда), св. Анны (крест), св. Иоанна Иерусалимского (крест), австрийским орденом Марии Терезии (звезда), сардинским орденом св. Маврикия и Лазаря (крест). Это был последний, сделанный в Праге, прижизненный портрет простуженного в Альпах Суворова, возвращающегося на родину после Швейцарского похода.

Художник Уткин, делая свою гравюру, переодел Суворова из белого австрийского в темный российский мундир, поверх мундира правильно через правое плечо надел голубую андреевскую ленту и добавил пару прусских крестов (Pour la Mérite и Красного Орла). Уткин увеличил глаза, улыбку сделал более открытой, энергичной. Удлинил нос, лицо, сделал более высоким лоб, приподнял прищуренные брови, изменил очертания губ и складок у рта. Именно этот портрет и стал русским каноническим портретом Суворова.

А вот другой экземпляр этой работы с выставки частных российских коллекций, проходящей сейчас в Нью-Йорке, очень зареставрированный, но очень близкий к Уткину — я не верю, что это Шмидт. Скорее всего, это Уткин, переделанный под Шмидта — 2 прусских креста здесь налицо, лицо хрестоматийное. Этот "экспортный варьянт" — загадка для меня. Очень хотелось слетать в Нью-Йорк, но, увы, дела в деревне крепко держат. Мне кажется, это никакой ни Шмидт, а что-то вроде Шилова... Сусальный арбатский новодел...

20120416_Schmidt-Johann-Heinrich
Лично мне гораздо ближе оригинальный эрмитажный портрет: мудрый старик Суворов, немного усталый взгляд, умные внимательные глаза. Никакой «молодцеватости». Сделал невозможное. Провел армию через Альпы. Разгром французской группировки в котле украли разбитый под Цюрихом Корсаков и трусливый эрцгерцог Франц. План вторжения союзной армии во Францию и поход на Париж, который Суворов на военном совете в Фельдкирхе дважды настойчиво предлагал австрийскому императору (а возникший впервые в Лихтенштейне, в Бальцерсе!), был отвергнут. А так хотелось раздавить французов тогда еще, на их же территории. Вся история могла бы пойти по-другому! Может он и не умер бы тогда... А так, организм дал сигнал на умирание: все достигнуто, все позади, больше жить незачем... Мечта всех последних лет: померяться силами с Бонапартом на поле боя — не осуществилась ("Далеко шагает мальчик! Пора унять!". "Я почитаю Божеским наказанием, что до сей поры мне не удалось ни разу встретиться с Бонапартом!") "Долго я гонялся за славою! Все мечта! Покой души у престола Всевышняго..."
Вот что писал об отношении Суворова к своим портретам А. К. Савицкий:

Въ разговорѣ съ художникомъ Миллеромъ, выразившимъ желаніе написать портретъ великаго русскаго полководца, самъ Суворовь въ слѣдующихъ словахъ изобразилъ основныя черты своего духовнаго облика: «Ваша кисть, —  сказалъ онъ, —  изобразитъ черты лица моего: онѣ видимы, но внутренній человѣкъ во мнѣ сокрытъ. Я долженъ сказать вамъ, чго я лилъ кровь ручьями. Трепещу, но люблю моего ближняго; въ жизнь мою никого не сдѣлалъ я несчастнымъ, не подписаль ни одного смертнаго приговора, не раздавилъ моей рукой ни одного насѣкомаго, бывалъ малъ, бывалъ великъ».

Портрет из Национального музея в Лихтенштейне особенный. На нем Суворов изображен не с Андреевской, а с Георгиевской лентой через плечо. Наверное поэтому он был так дорог Борису Алексеевичу Смысловскому, командору Суворовского союза, последней попытки создания организованной военной эмиграции, кадрового ядра русской национальной армии и русской национальной организации на случай новой войны с большевизмом...

           СУВОРОВСКИЕ БОГАТЫРИ (1799).

Мне грезится Италии теплица,

Штыки над Аддой, грохот батарей, 

Палатки белоснежных лагерей

И солнечной Ломбардии столица.

Мне грезится степной Руси орлица,

Вскормившая Твоих богатырей

Седых драгун и бравых егерей,

И казаков обветренные лица.

И мы - Твои! Пусть жребий наш суров,

Пусть нет в степи Царицынских костров,

Но в лагере, в порту, в каменоломне

На нас всегда сражений благодать.

Помилуй Бог! Мы все же крепко помним

Твою науку побеждать!

Н.Белогорский.

Николай Белогорский — это белый генерал Шинкаренко (в испанском гражданстве — Шинкаренко-Брусилов; все наши ветераны, получившие испанские паспорта от Франко за участие в гражданской войне, добавили к фамилии девичью фамилию матери — испанская традиция).

Русский военный историк А. К. Савицкий в 1950-е годы писал:

«Отъ Елизаветы до Павла Россія утверждала свое великодержавное бытіе вь Европѣ, начатое Петромъ Великимъ. Въ Суворовѣ она нашла того «рыцаря безъ страха и упрека», который претвориль политику россійской великодержавности въ дѣйствительный историческій фактъ. Совершенію этого факта способствовалъ не только чисто военный, полководческій геній Суворова, но и вся его самобытная личность, духовно переросшая свою эпоху. Суворовъ совмѣстилъ въ себѣ почти несовмѣстимое: онъ былъ военнымъ геніемъ и, вмѣстѣ съ тѣмъ, величайшимъ гуманистомъ своей эпохи. Побѣды Суворова дали Россіи, можетъ быть, въ первый разъ за всю ея исторію, абсолютное сознаніе своего превосходства надъ Западной Европой. И эти побѣды были, несомнѣнно, самыми патетическими моментами  нашей военной исторіи. Безъ нихъ не могло бы произойти и всего послѣдующаго.»

Эта заметка — преддверие к описанию нашей прогулки по Суворовским местам в Лихтенштейне...
jan_pirx: (Default)
oblozhka_s

МАНИФЕСТ

Светлой памяти ген. от инф. П. Н. Лазарева-Станищева.

Утром мартовским в час неурочный

В зал тревожный сигнал нас собрал.

Замер Корпус наш стройный и точный,

Когда грозный входил генерал...

«Господа»,  в тишине прозвучало,

«Я собрал вас сегодня не зря:

«В это утро России не стало

«И ея Венценосца — Царя...»

—  "Божьей милостью", начал он смело,

Но не смог продолжать..., зарыдал

И, закрывши лицо неумело,

Манифест дочитать передал...

И в отчаяньи падали жутко

Манифеста глухие слова.

Стало в зале томительно чутко,

Закружилась сильней голова...

Генерал лишь добавил: «Так трудно

«Зов присяги в душе мне изжить! —

«Не судите меня безразсудно:

«Двум богам не могу я служить...»

Расходились шеренги. Раскрывшись

Новый день за окном наступал.

Зал пустел, а в углу, позабывшись,

Тихо плакал старик—генерал...

Иван Сагацкий, б.кадет Донского Императора Александра III кадетского корпуса.

jan_pirx: (Default)

В последний приезд в Альпы очень хотелось съездить в недалекий Давос-Дорф, где моя бабушка (старшая сестра деда) жила подростком. На том же курорте жили Феррейны, с детьми которых она играла. Было это до смерти Александра Владимировича (умер там, несмотря на лучшие врачебные силы задействованные) или после — сейчас уже не узнаешь (вернее легко можно сопоставить по датам) — но погружаться не хочется. Ей было за 80, а мне — 12, когда впервые слушал эти рассказы про Альпы, коров, шоколад, школьников в кожаных фартучках, Феррейнов, смотрел на тусклые фото давно умерших... Хотел найти в интернете сведения о Феррейнах в Давосе — ничего (кроме того, что А. В. умер там в 1906-м). О берлинских Феррейнах в 20-е годы упоминает в своих воспоминаниях Зубр («лелькины родственники») — но кто они, в каком родстве с московскими — тоже ничего не нашел. Зато нашел фельетон моего любимого Антон Палыча! В 1884 году в лейкинских «Осколках» был опубликован в рубрике «Осколки московской жизни» за подписью Улисс.


chehov1883

На Никольской, в этом центре самоварно-калачного благодушества, завелись свой Капулетти и свой Монтекки, настоящие, вулканические, жаждущие крови и мести… Как это ни странно, ни сверхъестественно, а верить надо, ибо фабула драмы засвидетельствована полицией. От новоиспеченных Капулетти и Монтекки пахнет карболкой, йодоформом и уксусной эссенцией, ибо оба они дрогисты, оба ядовитых дел мастера. Имя первому Феррейн, имя второму Келлер — имена настолько славные в брокаристом и альфонс-раллейном смысле, что обладатели их могут ехать без паспорта, куда угодно: везде их знают. Даже врач Гефтер, рекламирующий везде и всюду свою способность лечить секретные болезни («Врачу» не мешало бы сделать внушение этому «уважаемому товарищу»), не популярен так среди приемщиков газетных объявлений, как эти дрогисты. Оба они враждуют. Феррейн жаждет крови Келлера, Келлер же задохнулся бы от счастья, если бы ему удалось посадить за шею Феррейна хорошего скорпиона. Вражда эта застарелая, непримиримая и в то же время пикантная. Пикантность ее заключается в том, что магазины обоих врагов расположены в самом дружеском vis-à-vis, словно в магазинах не фармацевты торгуют, а Ромео и Джульетта живут. О причинах этой вражды толкуют разно. Одни говорят, что тут замешана какая-то женщина с чудными голубыми глазами и волнующейся грудью… Феррейн и Келлер любили эту женщину, но взаимностью пользовался один только Феррейн. Влюбленный Келлер, говорят, обезумев от любви, отравил ее, дав ей выпить полфунта синильной кислоты. Другие утверждают, что тайну этой кровавой вражды нужно искать в миллионах, которые предки Феррейна похитили у предков Келлера. Третьи же объясняют вражду просто торговой конкуренцией: Феррейну выгодно, чтоб Келлер в трубу вылетел, а Келлеру невыгодно, если Феррейн благоденствует, — вот и все. Суть в копеечках и пятачках, получаемых в ручной продаже за александрийский лист и касторку. Война ведется систематически, по заранее обдуманным планам. День и ночь враги стоят на коленях и молятся: «Imple me, Deus, odio haereticorum!» [«Наполни меня, боже, ненавистью к еретикам!» (лат.)] Сидельцы их стоят у окон и показывают врагам кукиши. По утрам, когда покупателей бывает мало, происходит стрельба из спринцовок и клистирных трубок. Но все это не так больно. Устраивается иногда кое-что и побольней. Так, не очень давно магазин Келлера был закрыт администрацией за то, что Келлер отпускает из своего магазина лекарства по рецептам врачей, что аптекарским магазинам не дозволяется. В этом закрытии невидимо священнодействовала десница Феррейна, бравшего носом до. Но скоро вина Келлера оказалась пуфом, и правда восторжествовала. За сим следует месть Келлера. На объявление Феррейна о виши нового разлива Келлер заявил, что новые воды еще не получены, и таким образом обвинил своего врага в надувательстве публики и шарлатанстве. Какой-то врач списался с Францией, и результатом всего этого получилась газетная галиматья, поднятая с легкой руки нашего мудрейшего Лукина (зри «Новости»). Феррейн потерял бы реноме честного немца, если бы обвинение, взведенное на него ворогом, не оказалось пуфом. Он напечатал опровержение, и правда опять восторжествовала… Но не думайте, чтобы Келлер ударился в бегство. О, это храбрый дрогист! Чтобы допечь своему врагу, он пустил свои товары по баснословно дешевой цене (хинин 2 р. 40 к. за унц!) и даже объявил, что все желающие могут получать у него бесплатно касторку и рвотное. Он разослал земским врачам соблазнительные письма об этой дешевизне и теперь убежден, что Феррейн по меньшей мере зачахнет. Чем кончится эта борьба — неизвестно, но чем дольше будет она длиться, тем приятнее… Смертоубийства дрогисты не совершат, но лекарства станут подешевле!


jan_pirx: (Default)
IMG_4202s

Рано утром отворил окно: ба! — ласточки прилетели! Еще вчера вечером не было! Забавные! Старые пары стараются занять свое прошлогоднее гнездо, молодые — найти свободное. Если гнезда нет — придется делать новое! Так же, как у магеллановых пингвинов, где муж первым приплывает после миграции, занимает гнездо и ждет самку (очень интересно за ними было наблюдать в проливе Бигля), так и у них — первым спешит занять свое старое гнездо мужик, охраняет его, привлекает барышень, грудкой играет, других отгоняет. Та, которая его выберет — станет женой на этот сезон. Ей тоже хочется занять свое старое обжитое гнездышко. Если его уже занял другой самец, она скорее выберет его, чем своего прошлогоднего мужа. Выбирает гнездо с мужем впридачу. Однако и измены самок, пока муж летает — довольно частое явление... Не всегда птенцы от мужа — зачастую от соседа-ловеласа.

ЛАСТОЧКА

О домовитая ласточка!

О милосизая птичка!

Грудь краснобѣла, косаточка,

Лѣтняя гостья, пѣвичка!

Ты часто по кровлямъ щебечешь;

Надъ гнѣздышкомъ сидя, поешь;

Крылышками движешь, трепещешь,

Колокольчикомъ въ горлышкѣ бьешь.

Ты часто по воздуху вьешься,

Въ немъ смѣлые крути даешь;

Иль стелешься долу, несешься,

Иль въ небѣ, простряся, плывешь.

Ты часто во зеркалѣ водномъ

Подъ рдяной играешь зарей,

На зыбкомъ лазурѣ бездонномъ

Тѣнью мелькаешь твоей.

Ты часто, какъ молнія, рѣешь

Мгновенно туды и сюды;

Сама за собой не успѣешь

Невидимы видѣть слѣды;

Но видишь тамъ всю ты вселенну,

Какъ будто съ высотъ на коврѣ:

Тамъ башню, какъ жаръ позлащенну,

Въ чешуйчатомъ флотъ тамъ сребрѣ;

Тамъ рощи въ одеждѣ зеленой,

Тамъ нивы въ вѣнцѣ золотомъ,

Тамъ холмъ, синій лѣсъ отдаленной;

Тамъ мошки толкутся столпомъ,

Тамъ гнутся съ утеса въ понтъ воды,

Тамъ ластятся струи къ брегамъ.

Всю прелесть ты видишь природы,

Зришь лѣта роскошнаго храмъ;

Но видишь и бури ты черны,

И осени скучной приходъ,

И прячешься въ бездны подземны,

Хладѣя зимою какъ ледъ.

Во мракѣ лежишь бездыханна;

Но только лишь придетъ весна,

И роза вздохнетъ лишь румяна,

Встаешь ты отъ смертнаго сна;

Встанешь, откроешь зѣницы —

И новый лучь жизни ты пьешь;

Сизы расправя косицы,

Ты новое солнце поешь.

Душа моя! гостья ты міра!

Не ты ли перната сія?

Воспой же безсмертіе, лира!

Возстану, возстану и я;


Возстану — и въ безднѣ эѳира

Увижу ль тебя я, Плѣнира?

(Державинъ)

(Извѣстно народное повѣрье, будто ласточка ва зиму зарывается въ землю на берегу моря, озера, рѣки, или даже на днѣ ихъ. Такъ народная фантазія объяснила себѣ удаленіе въ зимнее время этой перелетной птички)

jan_pirx: (Default)


Доброй ночи всем! Если найду время, напишу о пасхальной службе в нашем сельском храме — очень красивая была. Хор был просто бесподобен — такой четкой артикуляции славянских текстов, такого чистого пения я давно не слышал...
Храм был полон — и селяне из соседних деревень, и дачники, и московские богачи, построившие здесь себе дома... И все были вместе, и все радовались празднику...
Котенок постоянно забегал внутрь, а девочки его ловили и бережно выносили — он настолько привык к этой игре, что даже не сопротивлялся ни тому, что ловили, ни тому, что выносили, — смотрел на всех умильно, и все вокруг улыбались...
Стоял в храме, слушал службу, а перед мысленным взором проносились и детские годы, когда храм стоял руиной, живого места на нем не было от осколков, пуль и снарядов, а мы — мальчишки — с любопытством рассматривали бледные остатки росписей, и те поколения местных людей, рождавшихся, живших и умиравших в этом древнем селе — столько всего я прочитал о наших местах за последние 2 года, что живыми представляю их...
Русь наша Звенигородская, живешь ты в нас, в этих местах, прикровенно, неявно, звенишь ручьями, такими полноводными сейчас...
Основной престол — Рождества Богородицы — не действует пока. Иконостас стоит, но без икон. А еще 2 придела — Ильи Пророка и Саввы Сторожевского. Служба шла в Ильинском, более отреставрированном приделе, а мне очень хотелось бы — чтобы в приделе Преподобного Саввы. Наш святой. Понятно, что общероссийский, но для нас — особенный, НАШ.
Ничего, закончится реставрация — и, может быть, в следующем году там будет служба...
Сколько лет слушаю Пасхальную службу — а все равно, каждый раз Огласительное Слово Златоуста слышишь всегда по-особому, новые грани, новые оттенки открываешь в нем. Такое короткое, а в нем суть христианства — Любовь, нелицимерная, безграничная — анти-фарисейство и радость Воскресения, не просто вера в Воскресение, а свидетельство, апостольство. Это и есть христианство — любовь и вера...
И текст славянский как красив! Как хорошо, что все это пришло к нам сразу на понятном языке. Когда в Риме был у гроба святого Кирилла (только мощей там нет — перенесли в другое место) и видел мемориальные доски со всех концов славянского мира — мурашки по коже бегали, как близко все вдруг ощущаешь...
jan_pirx: (Default)


Есть одна такая смешная тема, и, главное, она в моде: это — черти, тема о чертях, о спиритизме. В самом деле, что-то происходит удивительное: пишут мне, например, что молодой человек садится на кресло, поджав ноги, и кресло начинает скакать по комнате, — и это в Петербурге, в столице! Да почему же прежде никто не скакал, поджав ноги, в креслах, а все служили и скромно получали чины свои? Уверяют, что у одной дамы, где-то в губернии, в ее доме столько чертей, что и половины их нет столько даже в хижине дядей Эдди. Да у нас ли не найдется чертей! Гоголь пишет в  Москву  с  того  света  утвердительно,  что  это  черти.   Я  читал  письмо, слог его. Убеждает не вызывать чертей, не вертеть столов, не связываться: «Не дразните чертей, не якшайтесь, грех дразнить чертей... Если ночью тебя начнет мучить нервическая бессонница, не злись, а молись, это черти; крести рубашку, твори молитву». Подымаются голоса пастырей, и те даже самой науке советуют не связываться с волшебством, не исследовать «волшебство сие». Коли заговорили даже пастыри, значит дело разрастается не на шутку. Но вся беда в том: черти ли это? Вот бы составившейся в Петербурге ревизионной над спиритизмом   комиссии   решить   этот   вопрос!    Потому   что   если  решат окончательно, что это не черти, а так какое-нибудь там электричество, какой-нибудь новый вид мировой силы, — то мигом наступит полное разочарование: «Вот, скажут, невидальщина, какая скука!» — и тотчас же все забросят и забудут спиритизм, а займутся, по-прежнему, делом. Но чтобы исследовать: черти ли это? нужно чтобы хоть кто-нибудь из ученых составившейся комиссии был в силах и имел возможность допустить существование чертей, хотя бы только в предположении. Но вряд ли между ними найдется хоть один, в черта верующий, несмотря даже на то, что ужасно много людей, не верующих в Бога, верят, однако же, черту с удовольствием и готовностью. А потому комиссия в этом вопросе некомпетентна. Вся беда моя в том, что я и сам никак не могу поверить в чертей, так что даже и жаль, потому что я выдумал одну самую ясную и удивительную теорию спиритизма, но основанную единственно на существовании чертей; без них вся теория моя уничтожается сама собой. Вот эту-то теорию я и намерен, в завершение, сообщить читателю. Дело в том, что я защищаю чертей: на этот раз на них нападают безвинно и считают их дураками. Не беспокойтесь, они свое дело знают; это-то я и хочу доказать.

Во-первых, пишут, что духи глупы (то есть черти, нечистая сила: какие же тут могут быть другие духи, кроме чертей?), — что когда их зовут и спрашивают (столоверчением), то они отвечают всё пустячки, не знают грамматики, не сообщили ни одной новой мысли, ни одного открытия. Так судить — чрезвычайная ошибка. Ну что вышло бы, например, если б черти сразу показали свое могущество и подавили бы человека открытиями? Вдруг бы, например, открыли электрический телеграф (т. е. в случае, если б он еще не был открыт), сообщили бы человеку разные секреты: «Рой там-то — найдешь клад или найдешь залежи каменного угля» (а кстати, дрова так дороги), — да что, это еще всё пустяки! — Вы, конечно, понимаете, что наука человеческая еще в младенчестве, почти только что начинает дело и если есть за ней что-либо обеспеченное, так это покамест лишь то, что она твердо стала на ноги; и вот вдруг посыпался бы ряд открытий вроде таких, что солнце стоит, а земля вокруг него обращается (потому что наверно есть еще много таких же точно, по размерам, открытий, которые теперь еще не открыты, да и не снятся мудрецам нашим); вдруг бы все знания так и свалились на человечество и, главное, совершенно даром, в виде подарка? Я спрашиваю: что бы тогда сталось с людьми? О, конечно, сперва все бы пришли в восторг. Люди обнимали бы друг друга в упоении, они бросились бы изучать открытия (а это взяло бы время); они вдруг почувствовали бы, так сказать, себя осыпанными счастьем, зарытыми в материальных благах; они, может быть, ходили бы или летали по воздуху, пролетали бы чрезвычайные пространства в десять раз скорей, чем теперь по железной дороге; извлекали бы из земли баснословные урожаи, может быть, создали бы химией организмы, и говядины хватило бы по три фунта на человека, как мечтают наши русские социалисты, — словом, ешь, пей и наслаждайся. «Вот, — закричали бы все филантропы, — теперь, когда человек обеспечен, вот теперь только он проявит себя! Нет уж более материальных лишений, нет более заедающей  „среды”, бывшей причиною всех пороков, в теперь человек станет прекрасным и праведным! Нет уже более беспрерывного труда, чтобы как-нибудь прокормиться, и теперь все займутся высшим, глубокими мыслями, всеобщими явлениями. Теперь, теперь только настала высшая жизнь!» И какие, может, умные и хорошие люди это закричали бы в один голос и, может быть, всех увлекли бы за собою с новинки, и завопили бы, наконец, в общем гимне: «Кто подобен зверю сему? Хвала ему, он сводит нам огонь с небеси!» Но вряд ли и на одно поколение людей хватило бы этих восторгов! Люди вдруг увидели бы, что жизни уже более нет у них, нет свободы духа, нет воли и личности, что кто-то у них всё украл разом; что исчез человеческий лик, и настал скотский образ раба, образ скотины, с тою разницею, что скотина не знает, что она скотина, а человек узнал бы, что он стал скотиной. И загнило бы человечество; люди покрылись бы язвами и стали кусать языки свои в муках, увидя, что жизнь у них взята за хлеб, за «камни, обращенные в хлебы». Поняли бы люди, что нет счастья в бездействии, что погаснет мысль не трудящаяся, что нельзя любить своею ближнего, не жертвуя ему от труда своего, что гнусно жить на даровщинку и что счастье не в счастье, а лишь в его достижении. Настанет скука и тоска: всё сделано и нечего более делать, всё известно и нечего более узнавать. Самоубийцы явятся толпами, а не так, как теперь, по углам; люди будут сходиться массами, схватываясь за руки и истребляя себя все вдруг, тысячами, каким-нибудь новым способом, открытым им вместе со всеми открытиями. И тогда, может быть, и возопиют остальные к Богу: «Прав ты, Господи, не единым хлебом жив человек!» Тогда восстанут на чертей и бросят волхвование... О, никогда  Бог не послал  бы  такой  муки  человечеству! И провалится царство чертей! Нет, черти такой важной политической ошибки не сделают. Политики они глубокие и идут к цели самым тонким и здравым путем (опять-таки если в самом деле тут черти!).

Идея их царства — раздор, то есть на раздоре они хотят основать его. Для чего же им раздор именно тут понадобился? А как же: взять уже то, что раздор страшная сила и сам по себе; раздор, после долгой усобицы, доводит людей до нелепости, до затмения и извращения ума и чувств. В раздоре обидчик, сознав, что он обидел, не идет мириться с обиженным, а говорит: «Я обидел его, стало быть, я должен ему отомстить». Но главное в том, что черти превосходно знают всемирную историю и особенно помнят про всё, что на раздоре было основано. Им известно, например, что если стоят секты Европы, оторвавшиеся ох католичества, и держатся до сих пор как религии, то единственно потому, что из-за них пролита была в свое время кровь. Кончилось бы, например, католичество, и непременно затем разрушились бы и протестантские секты: против чего же бы им осталось тогда протестовать? Они уж и теперь почти все наклонны перейти в какую-нибудь там «гуманность» или даяже просто в атеизм, что в них, впрочем, уже давно замечалось, и если всё еще лепятся как религии, то потому, что еще до сих пор протестуют. Они еще прошлого года протестовали, да еще как: до самого папы добирались.

О, разумеется, черти в конце концов возьмут свое и раздавят человека «камнями, обращенными в хлебы», как муху: это их главнейшая цель; но они решатся на это не иначе, как обеспечив заранее будущее царство свое от бунта человеческого и тем придав ему долговечность. Но как же усмирить человека? Разумеется: «divida et impera» (разъедини противника и восторжествуешь). А для того надобен раздор. С другой стороны, люди соскучатся от камней, обращенных в хлебы, а потому надо приискать им занятие, чтоб не скучали. А раздор ли не занятие для людей!

(Федор Михайлович Достоевский — Дневник писателя, январь 1876)

Profile

jan_pirx: (Default)
jan_pirx

February 2017

S M T W T F S
   1 23 4
5 6 78910 11
12 13 1415 16 17 18
19 202122232425
262728    

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 26th, 2017 02:29 pm
Powered by Dreamwidth Studios