jan_pirx: (Condor)
bunin3

Read more... )bunin2


Из книги "Роза Иерихона" (Берлин, 1924)
jan_pirx: (Condor)
snstrm


Метель, метель... В перчатке — как чужая,
        Застывшая рука.
Не странно ль жить, почти что осязая,
        Как ты близка?

И все-таки бреду домой, с покупкой,
        И все-таки живу.
Как прочно все! Нет, он совсем не хрупкий,
        Сон наяву!

Еще томят земные расстоянья,
        Еще болит рука,
Но все ясней, уверенней сознанье,
        Что ты близка.

  (В. Х.)
jan_pirx: (Default)
T_catalog_items_F_image4_I_52_v1

«Где  Русский  флаг   был единожды поднят   —  там  он   больше никогда   спущен  не   будет...»

С толпой заморских дипломатов,
Вражды таящих в сердце яд,
Се —  принимает Император
Российской Гвардии парад.

Под гром и звон победных маршей,
Что сталь, —  упруги и крепки,
Равненьем теша взор Монарший,
Проходят славные полки.

Значки колышатся над строем,
Играет солнце на штыках
И, моря Русского прибоем,
Гудит полков пехотных шаг.

Полков, сломивших все границы
И Русский воинский престиж
Принесших — после Аустерлица —
Под русским сдавшийся, Париж.

Царя приветствуя подвысью,
Несокрушимою стеной,
Проносится широкой рысью
Кавалергардский латный строй.

Гремят победные литавры
Про гнев Российского Орла,
Сорвавший цезарские лавры
С Наполеонова чела.

Толпы послов бледнеют лица.
Какая сила? Чей народ
Руси дерзнет не покориться
И с Ней соперничать дерзнет?

Ее богатства необъятны,
Ее простор — необозрим,
Неисчислимой силой ратной
Ее Имперский путь храним.

И от влияния чужого,
Блюдя Отечества Алтарь,
Ее любовно и сурово
Ведет Самодержавный Царь.

***

Над родными нивами и пашнями,
В нищете, во тьме и суеверии,
Грезит снами древними и страшными
Крепостная Русская Империя.

Песни наши стали невеселыми,
Посиделки девичьи —  безшумными...
Тишина недобрая над селами,
Над дворами, избами да гумнами.

Вся то Русь придушена жандармами,
Все то правды —  барами запутаны,
В деревнях, над флотом, над казармами
Свищут розги, плети и шпицрутены.

Хоть немного света не мешало бы
В неизбывном мраке крепостничества, —
Не доходят, видно, наши жалобы
До Его Пресветлого Величества. — 

Да сейчас Царю и до холопа ли?
Оглушенный вражескими гимнами,
Крым дрожит от громов Севастополя,
Полыхая заревами дымными.

Там опять, —  в боях под Балаклавою,
В Аккермане, возле Евпатории, —
Расцвела страданьями и славою
Боевая Русская История.

И в дыму, над мечущимся заревом,
Первый раз неласковою зорькою
Перед гневным взором Государевым
Встала правда —  стыдная и горькая.

Царь —  Солдат, Он верил,  что другие,
Не щадя имушества и сил,
Служат все величию России,
Как Он сам, без отдыха, служил.

Раб на Троне, чести и традиций,
Справедлив, взыскателен и строг,
В Русских людях низменной корысти
Он и в мыслях допустить не мог.

А теперь, увидел Царь, в испуге,
Что везде грабеж и хабары,
Что кругом — не преданные слуги,
Но льстецы, мздоимцы и воры,

Что Россию губят казнокрады,
Что из тех, кому Он вверил власть,
Чуть не все, во дни военной страды,
Свой народ готовы обокрасть.

Видно правы были декабристы,
Видно казнь их совершилась зря...
Тяжко, пусто, хододно и мглисто
На душе у Русского Царя.

Скрыться б прочь от этого позора.
Оборвать бы подвиг Царский свой
И, в сибирских дремлющих просторах,
Вслед за братом, обрести покой.

Но, сквозь стон немолкнущий и вопль,
Там далеко, в гибнущем Крыму,
День и ночь грохочет Севастополь
Верный долгу, чести и Ему.

Им, родным, стоящим по редутам,
Чей удел шпицрутен и сухарь,
Обокраденным, голодным и разутым,
Не изменит Русский Государь.

И  ни в чью не веря больше дружбу,
Всех Царей достойный Внук и Сын,
До конца, неся России службу,
Император борется один.

А когда служить не станет силы,
Самодержец, — Рыцарь — Патриот,
Не в Сибирь, а попросту в могилу
Он с Престола Русского уйдет.

Н.М.

1924 г.


PS. Долго думал, кто скрывается под псевдонимом НМ... Не исключал Михаила Каратеева. Сейчас почти уверен, что князь Василий Сумбатов. Он долго готовился опубликовать свою последнюю книгу, переписывал свои ранние стихи. Один из моих любимых поэтов.
jan_pirx: (Default)
roset

НЕЧТО О НЕКОТОРОЙ ДАМЕ ИЗ ВОРОНЫХ

Вороненькую дамочку, 

Что музой у меня, 

Поставил бы я в рамочку 

И целые три дня 

Смотрел бы всё, поглядывал 

И к сладостным стихам 

Всё рифмы бы прикладывал 

Я про мою мадам. 

Она школьно-манерная, 

Бьен елеве,1 умна, 

Своим девуарам2 верная, 

Емабильна,3 скромна. 

На фортах вы послушайте –

Ке се ке са ле Фильд!

Ее дине 5 покушайте — 

Ке се ке ле Ротшильд! 

Хозяйка презатейная,
Дворецкий есть Франсуа, 

И челядь есть ливрейная, 

А сервитер се муа!

Притом она красавица, 

Я ею опьянел

И, как мертвецкий пьяница,
Всё только бы смотрел. 

Как в небе звезды ясные, 

Глаза ее горят, 

И штучки преопасные 

Для сердца говорят. . . 

Нет, право бы, я в рамочку
Постановил сейчас
Вороненькую дамочку 

И не спускал бы глаз.

1839 или 1840

1 Bien élevée — хорошо воспитана. 2 Devoirs — обязанности. 3 Aimable —любезна. 4 Qu'est-ce que ça le Filde!—Что такое Фильд! 6 Le dîner —обед, e Serviteur—c'est moi! — Слуга —это я!

(Иван  Мятлев)



А. О. Смирнова. На-дняхъ предано землѣ, въ Москвѣ, на кладбищѣ Донскаго монастыря, тѣло Александры Осиповны Смирновой... Современнымъ поколѣніямъ едва ли что говоритъ это имя. Можетъ быть, припомнятъ они его по стихамъ Пушкина и Лермонтова, да и то развѣ съ помощью нашихъ библіографовъ... А между тѣмъ, это имя не только дорого каждому, кто имѣлъ случай узнать лично Александру Осиповну въ пору ея жизни, предшествовавшую болѣзненной старости (она скончалась 72-хъ лѣтъ), но вѣдомо и памятно всѣмъ, кому непосредственно близки преданія той блистательной литературно-общественной эпохи, которой Пушкинъ съ цѣлой плеядой поэтовъ былъ законодателемъ и представителемъ, а Смирнова — однимъ изъ изящнѣйшихъ украшеній. Родившись на югѣ Россіи, отъ отца француза и матери русской, но съ примѣсью грузинской крови (рано овдовѣвшей и вышедшей вскорѣ замужъ за генерала Арнольди), дѣвица Россетъ или Россетти (какъ иногда, неправильно, произносилась въ обществѣ эта фамилія) получила воспитаніе въ петербургскомъ Екатерининскомъ институтѣ, гдѣ стала тотчасъ же любимѣйшею ученицею Плетнева. Отличные успѣхи въ ученіи доставили ей шифръ, и Александра Осиповна, по выходѣ изъ института, поступила во фрейлины къ императрицѣ Маріи Ѳедоровнѣ; послѣ же кончины государыни (въ 1828 г.), сдѣлалась фрейлиною императрицы Александры Ѳедоровны. Ея красота, столько разъ воспѣтая поэтами, — не величавая и блестящая красота формъ (она была очень невысокаго роста), а южная красота тонкихъ, правильныхъ линій смуглаго лица и черныхъ, бодрыхъ, проницательныхъ глазъ, вся оживленная блескомъ острой мысли, ея пытливый, свободный умъ и искреннее влеченіе къ интересамъ высшаго строя — искусства, поэзіи, знанія — скоро создали ей при дворѣ и въ свѣтѣ исключительное положеніе. Дружба съ Плетневымъ и Жуковскимъ (также въ то время служившимъ пря дворѣ) свела ее съ Пушкинымъ, и скромная фрейлинская келья въ 4-мъ этажѣ Зимняго дворца сдѣлалась мѣстомъ постояннаго сборища всѣхъ знаменитостей тогдашняго литературнаго міра... Она и предъ лицомъ императора Николая, который очень цѣнилъ и любилъ ея бесѣду, являлась, такъ сказать, представительницею, а иногда и смѣлой защитницей лучшихъ въ ту пору стремленій русскаго общества и своихъ непридворныхъ друзей. Зная ея дружескія отношенія съ Пушкинымъ, государь Николай Павловичъ нерѣдко черезъ нее получалъ отъ Пушкина и передавалъ ему обратно рукописи его произведеній. Къ этой придворной порѣ жизни Смирновой относится посланіе Пушкина  къ князю  Вяземскому:

Она мила, скажу межъ нами,

Придворныхъ витязей гроза,

И можно съ южными звѣздами

Сравнить, особенно стихами,

Ея черкесскіе глаза!

Говорить ли о томъ множествѣ стиховъ и стихотворныхъ шутокъ, которые тогда, да и позднѣе, не переставала получать Александра Осиповна отъ князя Вяземскаго и, въ особенности, отъ Жуковскаго? Большею частью эти бездѣлки, конечно, не напечатаны, да и не предназначались для печати, касаясь мимолетныхъ интересовъ дня.

И выйдя замужъ за Николая Михайловича Смирнова (впослѣдствіи губернатора въ Калугѣ, а потомъ и въ Петербургѣ, и скончавшагося лѣтъ 10 тому назадъ), Александра Осиповна не прекратила сношеній съ своими друзьями (она вообще была вѣрный другъ); напротивъ — ея гостиная или, лучше сказать, она сама была долго и долго притягательнымъ центромъ для всѣхъ выдающихся художниковъ, писателей, мыслящихъ дѣятелей. Со многими изъ нихъ она вела обширную переписку. Извѣстна ея дружба съ Гоголемъ, котораго, конечно, не всякая дама «большаго свѣта и двора», особенно той эпохи, была бы способна такъ понять, оцѣнить и привязать къ себѣ душою. Вообще, не только въ Россіи, но и за-границей она была знакома со всѣми болѣе или менѣе замѣчательными людьми, искала бесѣды съ ними, и при ея необычайной памяти, при ея начитанности, при ея житейской опытности, ея разговоръ, ея разсказъ, даромъ котораго она владѣла мастерски, представлялъ неотразимую занимательность и прелесть.

(Историческій вѣстникъ, 1882)

jan_pirx: (Default)
p-028807197

Памятник на Сен-Готарде — целиком заслуга Барона. Как точно он выбрал скульптора и как точно скульптор почувствовал фельдмаршала... Ни Пушкин, ни Лермонтов не вспомнили про него... Державин — да, но не ярко...
Не было пары Суворову... Бонапарту повезло, что не встретились. На море пара была — Нельсон. Этот сразу все понял, вступил в переписку, был восхищен. И Павел все понимал. Сына своего Константина доверил. И тот прошел все со всеми...
Интересно, что Бонапарт, когда оказался не у дел из-за близости к Робеспьеру, предложил себя в русскую службу, но с условием повышения в чине на одну ступень. А Суворов, тоже не у дел тогда в тени Потемкиных-Румянцевых, обратился с просьбой отпустить в иностранную службу, чтобы повоевать с французами... Но Варшава неотвратимо позвала, и все стало на свои места...

Альпийский поход

Великому Князю Дмитрию Павловичу

Давно альпийские громады загородили горизонт...

Кругом враги, кругом засады. Помилуй Бог! Повсюду — фронт!

Как в западню нас засадили Тугут, Мелас и гофкригсрат!

Итти вперед — вести к могиле, в конец измученных солдат...

Но упрям и крепок наш российский норов, —

Все вперед идем мы, в горы без дорог,

С нами здесь отец ваш, с нами здесь Суворов!

А, когда он с нами, значит, с нами Бог!

Что Адда, Треббия и Нови! с людьми боролись люди там,

А здесь — без боя и без крови — смерть разгулялась по горам.

До туч дыбятся Альп вершины, холодный ветер, вьюга, лед,

Обрывы, пропасти, стремнины... Помилуй, Бог! Тяжел поход!

Все плащи и лохмотьях, на коленях дыры,

Только голенища целы у сапог,

Выцвели, протерлись славные мундиры...

Дневка будет, нет ли, — знает только Бог.

Но, кто рысит среди метели, на заморенном маштаке? — 

То — он, в «родительской» шинели, с поповской шляпою в руке!

Над умным лбом под ветром гнется седой хохол, как белый рог,

И голос бодрый раздается: «Мы — Русские! Помилуй Бог!»

Голова колонны вдруг остановилась, —

Впереди дорогу преградил поток...

«Что девице сталось? Что красной случилось?»

Вдруг запел фальцетом бодрый старичок.

«Поет фельдмаршал! Вот потеха! Ишь, разобрало старика!»

И бурный хохот будит эхо, дорога уж не так тяжка,

Через поток, в воде — по груди, с охальной песнею идут,

На спинах с кручи едут люди, в подъемах беглым шагом прут.

На отвесной круче прервалась тропинка... 

«Спятил наш старик-то! Ишь, завел в тупик!»

И опять унынье, и опять заминка.

Глядь, уже подъехал и кричит старик:

«Помилуй Бог! Как расхвалились! Такие ж были похвалы,

Когда мы, детки, устремились на измаильские валы.

Точь-в-точь, как нынче, вы хвалили меня в Очаковский поход.

Спасибо, что не позабыли! Ну, с Богом, детушки! Вперед!»

И вперед рванулись, все позабывая,

Помня лишь победы, да хваля вождя,

А над ними ветер крутит, завывая,

Ледяные струи снега и дождя...

Старик бормочет; — Гофкригс-раты! А мулов нет! Зарядов нет!

Вы на словах-то тароваты, а я за все давай ответ...

Почет, разводы да парады, а на войне к чему оно?

Как бить врагов, учиться надо, а битым быть немудрено!

У австрийцев что ли воевать учиться?

Их довольно били все, кому не лень!..

Как бы в мышеловке здесь не очутиться!

Надо торопиться, — дорог каждый день!..

И он безвестными тропами ведет полки меж снежных туч,

И «чада Павловы» орлами взлетают с ним на гребни круч.

Он всюду, где итти опасно, везде, где что-нибудь грозит,

В морозном воздухе так ясно «Помилуй Бог!» его звучит.

В нужную минуту он всегда найдется,

В строгие приказы шуточку ввернет,

В боевой команде красочно ругнется,

Прошлые победы в память приведет.

Пусть тайно мысль его тревожит, что наша рать окружена,

На барабане он разложит и сосчитает ордена,

Перечисляя громко: Краков,  Фокшаны, Измаил, Рымник,

Козлуджи, Туртукай, Очаков, Варшава, Кинбурн, Керменчик...

И вокруг толпятся егеря, казаки.

Шепчутся: Ну, с этим мы не пропадем!

И французов паки будем бить и паки!

С ним не то, что в горы, — в самый ад пойдем!..

У всех тревожные вопросы куда-то спрятались из глаз,

И уж про Кинбурнскую косу заводит песню чей-то бас,

И снова, голод забывая, идут за бодрым стариком,

Как на параде выступая — в подвертках, в тряпках, босиком...

Чортов мост разрушен, дальше нет дороги!

Только не для Русских — в бездну с диких круч

Слезет с удальцами майор Тревогин,

Трубников с отрядом влезет выше туч.

Шелк офицерских шарфов свяжет две чудом найденных доски

И шаткий мост послушно ляжет над пеной бешеной реки,

И князь Мещерский не уступит завидной чести первым быть,

На вражий берег первым вступит, чтоб тут же голову сложить...

Брызнет кровь струею по его мундиру,

Но, в истоме смертной голову клоня,

Он еще успеет крикнуть командиру:

«В рапорте отметить не забудь меня!»

И снова мгла ущелий узких и снова враг со всех сторон,

Но нет ни в чем преград для Русских! — здесь впереди Багратион,

Тут Милорадович парадно с откоса катится с полком,

А там Каменский беспощадно французов потчует штыком...

Дождались ночевки, — ни огня, ни крова!

Всюду оголенный ледяной пустырь.

А враги не дремлют, наседают снова,

И опять их гонит Чудо-богатырь.

Что в том, что снега по колена?! В штыки! Мы Русские! Вперед!

И эполет литой Массены с его плеча Махотин рвет...

Враг отступил, но все ж не рада дружина Русская, — пред ней

Восстала новая преграда, всех неприступней и грозней:

Рингенкопф стеною мрачной исполинской

В облака уходит! Нет дорог на нем,

Но фельдмаршал машет шляпой капуцинской:

«Что нам сей пригорок? — вмиг перемахнем!»

Перекрестясь, перемахнули, — пробил и Альпы Русский   штык!

Богатыри передохнули, и веселей глядит старик,

Остались в безднах пушки, вьюки, потерь и ран — не перечесть,

Не позабыть снесенной муки, но спасена России честь!

Мы прошли, где раньше лишь орлы носились,

Мы с врагом сильнейшим выдержали бой

И ушли со славой, даже ухитрились

Пленных и трофеи захватить с собой!

Потом писал о том, что было, старик друзьям: «Мы шли без дум...

Геройство храбрость победило, терпенье — скорость, сметка — ум...

Австрийцев помощь всем известна, — куда ни плюнь, везде — Тугут!

Давать приказы очень лестно, а провианта не дают!

От сапог остались только голенища,

От мундиров — тряпки, от штанов — дыра...

Но и без зарядов, в холоде, без пищи —

Били мы французов! С нами Бог! Ура!..»

Нерукотворную преграду осилил Русский Исполин,

И дан фельдмаршалу в награду генералиссимуса чин.

Австрийцы крест Терезы дали ему на шею, он ворчал:

«Вот тоже не было печали! Ведь я не вас, — своих спасал!

Ваши гофкригсраты — глупые затеи!

Коли их послушать, вечно будешь бит!

А Тереза ваша — лишний груз на шее,

Там и без Терезы многое висит!..»

В. Сумбатов

jan_pirx: (Default)
IMG_4202s

Рано утром отворил окно: ба! — ласточки прилетели! Еще вчера вечером не было! Забавные! Старые пары стараются занять свое прошлогоднее гнездо, молодые — найти свободное. Если гнезда нет — придется делать новое! Так же, как у магеллановых пингвинов, где муж первым приплывает после миграции, занимает гнездо и ждет самку (очень интересно за ними было наблюдать в проливе Бигля), так и у них — первым спешит занять свое старое гнездо мужик, охраняет его, привлекает барышень, грудкой играет, других отгоняет. Та, которая его выберет — станет женой на этот сезон. Ей тоже хочется занять свое старое обжитое гнездышко. Если его уже занял другой самец, она скорее выберет его, чем своего прошлогоднего мужа. Выбирает гнездо с мужем впридачу. Однако и измены самок, пока муж летает — довольно частое явление... Не всегда птенцы от мужа — зачастую от соседа-ловеласа.

ЛАСТОЧКА

О домовитая ласточка!

О милосизая птичка!

Грудь краснобѣла, косаточка,

Лѣтняя гостья, пѣвичка!

Ты часто по кровлямъ щебечешь;

Надъ гнѣздышкомъ сидя, поешь;

Крылышками движешь, трепещешь,

Колокольчикомъ въ горлышкѣ бьешь.

Ты часто по воздуху вьешься,

Въ немъ смѣлые крути даешь;

Иль стелешься долу, несешься,

Иль въ небѣ, простряся, плывешь.

Ты часто во зеркалѣ водномъ

Подъ рдяной играешь зарей,

На зыбкомъ лазурѣ бездонномъ

Тѣнью мелькаешь твоей.

Ты часто, какъ молнія, рѣешь

Мгновенно туды и сюды;

Сама за собой не успѣешь

Невидимы видѣть слѣды;

Но видишь тамъ всю ты вселенну,

Какъ будто съ высотъ на коврѣ:

Тамъ башню, какъ жаръ позлащенну,

Въ чешуйчатомъ флотъ тамъ сребрѣ;

Тамъ рощи въ одеждѣ зеленой,

Тамъ нивы въ вѣнцѣ золотомъ,

Тамъ холмъ, синій лѣсъ отдаленной;

Тамъ мошки толкутся столпомъ,

Тамъ гнутся съ утеса въ понтъ воды,

Тамъ ластятся струи къ брегамъ.

Всю прелесть ты видишь природы,

Зришь лѣта роскошнаго храмъ;

Но видишь и бури ты черны,

И осени скучной приходъ,

И прячешься въ бездны подземны,

Хладѣя зимою какъ ледъ.

Во мракѣ лежишь бездыханна;

Но только лишь придетъ весна,

И роза вздохнетъ лишь румяна,

Встаешь ты отъ смертнаго сна;

Встанешь, откроешь зѣницы —

И новый лучь жизни ты пьешь;

Сизы расправя косицы,

Ты новое солнце поешь.

Душа моя! гостья ты міра!

Не ты ли перната сія?

Воспой же безсмертіе, лира!

Возстану, возстану и я;


Возстану — и въ безднѣ эѳира

Увижу ль тебя я, Плѣнира?

(Державинъ)

(Извѣстно народное повѣрье, будто ласточка ва зиму зарывается въ землю на берегу моря, озера, рѣки, или даже на днѣ ихъ. Такъ народная фантазія объяснила себѣ удаленіе въ зимнее время этой перелетной птички)

jan_pirx: (Default)
***
Я обещаю вам сады...
К. Бальмонт

Вы обещали нам сады
В краю улыбчиво-далеком,
Где снедь — волшебные плоды,
Живым питающие соком.

Вещали вы: «Далеких зла
Мы вас от горестей укроем,
И прокаженные тела
В ручьях целительных омоем».

На зов пошли: Чума, Увечье,
Убийство, Голод и Разврат,
С лица — вампиры, по наречью —
В глухом ущелье водопад.

За ними следом Страх тлетворный
С дырявой Бедностью пошли, —
И облетел ваш сад узорный,
Ручьи отравой потекли.

За пришлецами напоследок
Идем неведомые Мы, —
Наш аромат смолист и едок,
Мы освежительной зимы.

Вскормили нас ущелий недра,
Вспоил дождями небосклон,
Мы — валуны, седые кедры,
Лесных ключей и сосен звон.

(Николай Клюев)

jan_pirx: (Default)



jan_pirx: (Default)

Доброй ночи всем! Сложная была неделя, насыщенная событиями... Per aspera ad Astra... Так хочется всегда, чтобы терниев было меньше, а Звѣзды были бы ближе... Но... Увы!

Сейчас хочу написать не о Ломоносове, а о де-Сент-Экзюпери (о Ломоносове — под настроение, только что стоял на своем мосту и смотрел на полную луну и на звезды). В юности очень любил его (Экзюпери). Первые мои французские книги прочитанные — его. А потом что-то такое странное случилось: как отрезало, так нам трубили о его прогрессивности, о дружбе к великой стране советов, будь спок! Реакция отторжения на навязывание. А маленьким принцем — кстати, совсем неправильно читаемым (да и играемым в театрах чахоточными умученными писклявыми травести) — это сильный герой, квинтессенция Индивидуализма — с детского сада перекормили...

И вдруг, читая об Испании, обдумывая свои впечатления, опять начал его читать — и не могу оторваться. И совершенно по-новому (по-старому, первоначальному!) зазвучал его голос. Интеллигента и аристократа, смелого человека, летчика.

Между прочим, его полет над Испанией был немногим позже стырен беззастенчиво Фридляндом в своем Испанском дневнике (мне так кажется) — не само описание, а настроение, идея, что так можно подать... Но здесь могу ошибаться... А возможно, прочитал тогда в газете и сам не понял, что украл (это простительно).

Отличие Экзюпери от всех этих чекистов и сескотов Фридляндов, Эренбургов и прочих Овидиев в том, что Экзюпери безусловно благороден и честен. Совершенно независим ни от кого в своих мыслях и впечатлениях. Залетая в республиканскую зону как журналист «левых» взглядов (иначе не пустили бы) он пишет такую обнаженную правду, так ярко, что практически все его испанские очерки разошлись на цитаты (о границе, проходящей через сердце и пр.). А от хитрейшего Хэма, тщеславного, «нетленку» писавшего, боявшегося оступиться на каждом шагу — чистейшей искренностью отличается.

Очень рад, что большая часть испанских репортажей была переведена на русский. Хотелось поделиться, но не хотелось переводить с французского или с испанского (в испанском переводе очень сильно тоже! — своей боли добавили).

В Барселоне и Фигеросе я был последний раз в декабре прошлого года. Погода была чудесная — ясная и ветренная. Так погружен был в гражданскую войну, что с анархистами пошел на экскурсию по революционной Барселоне... Об этом как-нибудь отдельно поговорю... Мы были первыми русскими за несколько лет, принявшими участие в подобной экскурсии. Экзотика немного жутковатая. Для нас. Никогда не видел раньше вблизи идейных анархистов. Может сами они и не пистолеросы, но кто знает... О пистолеросах с таким придыханием рассказывают...

Мы ходили по Рамбле и Старому городу с книжкой Оруэлла в руках (Памяти Каталонии), останавливались, чтобы прочесть очередную цитату, слушали «Варшавянку» — гимн Народного фронта — и шли дальше. Настолько рельефные впечатления — как все было, как коллективизировали, как жили, как издевались над всем люмпены, дорвавшиеся до власти в самом богатом городе Испании, как оскверняли церкви и памятники, живыми факелами жгли монахинь и священников (на тебе за инквизицию!)... И с таким восторгом, с таким придыханием все...

Кстати, Оруэлла надо читать — дневники его посмертно опубликованные оччень любопытны :-)

И вот, после Фридлянда, Эренбурга, психо-патологического тщедушного Эйснера и Хэма — Экзюпери. И вовсе это не о гражданской войне. А о красном терроре. Повседневном, массовом, какого мы у себя в России не видели. Вернее, видели, конечно. Зуров, в частности, в «Даниловых» это очень сильно описал, — на что способен народ, но у нас этим все-таки выродки в основном занимались. А в Испании — целый слой люмпенов — и женщины (этих, когда брали — убивали безжалостно), и дети. Другой уровень масштаба участия в терроре обывателей... Даже французская революция такого не знала...

После начала восстания, в своей зоне красные за 2 недели нарубили около 200 тысяч «фашистов»...

jan_pirx: (Default)

ПОСВЯЩАЕТСЯ ЛЕРМОНТОВУ

                                                                              Мира и забвенья

                                                                              Не надо мне!

                                                                                                    Л.

В альпийском леднике седеющем подснежник

разбуженный угас.

Мир сердцу твоему, хромающий  мятежник!

И прежде и сейчас

от выщербленных плит кавказской цитадели

не близок путь.

Печальные глаза с овальной акварели

закрой когда-нибудь.

В испарине скакун, армейская рубаха,

омытый солью стих.

Но твой жестокий смех сжимал сердца от страха

на водах у больных.

Ты зримо презирал актёрские повадки

державного паши.

Но молния сожгла походную палатку

твоей души. 

...Не голубой мундир своею чёрной кровью

смывает желчный грим с усталого лица,

а Демон, наконец, спустился к изголовью

взглянуть на своего творца.

1977

                                      * * *

В гордости, слабости, страхе и пламени,

жгущем в мороз заодно,

чем вы там тешитесь? Нашего знамени

ветхо ль рядно?

Боже, как вспомню углы непотребные,

квёлую пьяную дичь,

стены изборские, волны целебные —

хочется это постичь.

Крепче ли душит змею патриотики

медный титан на коне?

...Тут все соблазны — в жестокостях готики,

этого года вине

да молодеющем сердце — а надо ли

эдак ему молодеть?

Дым из Отечества с придыхом падали

душит сердечную клеть

и не даёт доосмыслить значение

крепких впервой башмаков,

в стрельчатой мгле золотое свечение,

сутолку без кулаков

и телефон с запыхавшимся голосом,

нежным — в плотину годам.

...Где только копоть садится на волосы,

веки и бороды вам,

ибо не дело, что строки затырены

свежие под лежаки,

все ли вороны над храмами вскрылены,

все ли мостки судьбоносно подпилены,

всё ли о'кей, мужики?

Слышу и ропот, и меди бренчание,

экие — полно серчать.

Буду, что старая нянька, молчания

чёрную зыбку качать.

12 декабря 1982

                                      * * *

Королевич в мундирчике синем
трость под мышкой беспечно зажал
в ненадёжной версальской твердыне,

между тем как уже дребезжал
в недалёком Париже безбожник,
убеждая, что ждать невтерпёж,
и хвалил адвокату чертёжник
механический рубящий нож.

Бедный мальчик Людовик Людвеич,
как ужасно красно в зеркалах!
Не твоё ремесло, королевич,
подвизаться в сапожных делах,
дурно пахнущих луковым супом,
спину горбя и Богу грубя.

Ничего, — за последним уступом
я ещё постою за тебя.

1983

* * *

Мальчиком суриковским за ссыльным

я бы бежал возком,

сам бы казался себе двужильным

с батиным образком

на ремешке сыромятном потном.

Поименитей нас

клали поклоны в поту холодном

да и с трезоркой делить голодным

рады съестной запас.

Ночи до места ведут тропами,

ежели по пути

с посеребрёнными кочанами

поля-перекати,

над снеговыми верхами елей,

слившимися в любви.

Как попускает телец Аврелий:

«Терпишь — тогда живи».

И принесёт на хвосте сорока

или хомяк в зобу

жданную весть о повторе срока

радостному рабу.

Мы — страстотерпцы одной артели

в море, тайге, степи.

Как понуждает телец Аврелий:

«Если живёшь — терпи».

Вот уже третий лежит в руинах

Рим.
Нерестится в его глубинах
христопродавец-зверь.
Плюш обветшалых салопов тяжек.
Нам ли утробно просить поблажек,
родненькие, теперь?

1985

                    * * *

От лап раскалённого клёна во мраке
червоннее Русь.

От жизни во чреве её, что в бараке,
не переметнусь.

Её берега особливей и ближе,
колючей жнивьё.
Работая веслами тише и тише,
я слышу её.

О как в нищете ты, родная, упряма.
Но зримей всего

на месте снесённого бесами храма
я вижу его.

И там, где, пожалуй что, кровью залейся
невинной зазря,

становится жалко и красноармейца,
не только царя.

Всё самое страшное, самое злое
ещё впереди.

Ведь глядя в грядущее, видишь былое,
а шепчешь: гряди!

Вмещает и даль с васильками и рожью,
и рощу с пыльцой позолот
тот — с самою кроткою Матерью Божьей
родительский тусклый киот.

14 октября 1991



jan_pirx: (Default)

СИМФОНИЯ   СЕРЫХ   ТОНОВ

В море, как будто покрытое ртутью,
падает  небо,   как  цинковый  лист;
серым дымком  сквозь  далекие тучи
стелются   стаи  серебряных   птиц.

Солнце  стеклянное  тускло  и  сонно,
словно больное,  вползает в зенит;
ветер   морской  отдыхает  на  тени
мягкой и легкой,  как черный батист.

Волны   вздымают   свинцовое   чрево,
стонут у мола и шепчутся с ним.
Старый  моряк,   примостившись   на  тросе,
трубкой  дымит,   вспоминая   с  тоскою
берег   далекий  туманной   страны.

Волку   морскому   лицо   обжигали
солнца бразильского злые лучи;
под завыванья тайфунов Китая
пил он из фляги спасительный джин.

К  запаху моря,  селитры и йода
нос его сизый давно уж привык,
грудь великана — под блузой матросской,
чуб непокорный ветрами  завит.

В облаке буром табачного дыма
видит он берег туманной страны:
вечером знойным под парусом белым
в море тогда  уходил его  бриг...

Полдень тропический.   Волку  морскому
дремлется.   Дали   туман   затопил.
Кажется,   что   горизонт   растушеван
серою тушью до самых границ.

Полдень   тропический.   Где-то   цикада
старческой   хриплой   гитарой   бренчит,
ну а кузнечик на маленькой скрипке
все  не  настроит  трескучей  струны.

(Перевод   Инны   Тыняновой)

РУЗВЕЛЬТУ

С изреченьем библейским иль стихом Уолт Уитмена
ведь нетрудно проникнуть к тебе, зверолов?!
Современный и дикий, простейший и сложный,
ты — чуть-чуть   Вашингтон,   но  скорее — Немврод.
США,   вот  в  грядущем
захватчик  прямой
простодушной Америки нашей, туземной по крови,
но испанской в душе, чья надежда — Христос.
Превосходный и сильный образец своей расы,
ты культурен, с Толстым ты вступаешь в спор.
Объезжая коней или тигров в лесах убивая,
Александр  ты и  Навуходоносор.
(Ты — профессор энергии,
по мненью глупцов.)
Ты прогресс выдаешь за болезнь вроде тифа,
нашу жизнь  за  пожар  выдаешь,
уверяешь,    что,    пули   свои   рассылая,
ты   готовишь   грядущее.
Ложь!
Соединенные Штаты обширны, могучи.
Стоит  им  содрогнуться,   глубокая  дрожь
позвонки  необъятные  Анд   сотрясает;
стоит крикнуть — и львиный послышится  рев.

И Гюго сказал Гранту: «Созвездья все ваши!..»
(Аргентинское солнце чуть светит сквозь ночь
да чилийская всходит звезда...) Вы богаты,
Геркулеса с Маммоной вы чтите равно,
и твой факел в руках изваянья Свободы
путь нетрудных побед освещает, Нью-Йорк!

Но Америка наша, где было немало поэтов
с отдаленных времен, когда жил Нетцауалькойотль,
та, что след сохранила ступни великого Вакха
и всю азбуку Пана когда-то прошла целиком,
совещалась со звездами, знала в веках Атлантиду, —
это имя донес нам, как дальнее эхо, Платон, —
та Америка с давних столетий живет неизменно
светом, пламенем, жаром любви, ароматом лесов —
Америка Инки, великого Моктесумы,
Христофора   Колумба   душистый   цветок,
Америка Испанская, Америка Католичества,
Америка,  где  благородный сказал  Гватемок:
«Не на розах лежу я»; Америка, что и ныне
ураганами дышит и любовью живет,
грезит,  любит,  о  солнца  любимая дочь.

Берегитесь   Испанской   Америки   нашей — недаром на   воле
бродит    множество  львят,   порожденных Испании   львом.
Надо было бы,  Рузвельт,  по милости Господа Бога
звероловом быть лучшим тебе, да и лучшим стрелком,
чтобы нас удержать в ваших лапах железных.
Правда, вам все подвластно, но все ж не подвластен вам Бог!

(Перевод  Ф.   Кельина)

jan_pirx: (Default)
Обдумываю свои впечатления от Севильи -- собрал интересные материалы о так понравившейся мне площади Испании -- площадь и находящийся рядом парк Марии Луизы были обустроены к Иберо-Американской выставке 1929 года.
Это оказалась очень интересная тема -- постараюсь написать в ближайшие дни.
И неожиданно, читая про эту грандиозную выставку, вдруг понял масштаб дарования Рубена Дарио -- одного из величайших поэтов Латинской Америки и Испании. Не просто талант, а блестяще образованный и гениально умный -- редчайшее сочетание качеств в поэте. Когда под прошлый Новый год был в Мадриде, впервые узнал о Рубене Дарио -- но в довольно странном контексте: его памятник поставили на место памятнику Лопе де Веге, а Лопе перенесли и поставили к монастырю Энкарнасьон в самом центре города, недалеко от королевского дворца. Потом это имя стало встречаться все чаще, но только вчера прочел его стихи в первый раз -- по испански и в английском переводе, и несколько стихотворений обнаружил в русском интернете. Не анализировал качество перевода, просто восхищен стихами.
Помещаю здесь несколько понравившихся мне стихотворений. Все переводы -- 60-х годов. О связи с Иберо-Американской выставкой напишу отдельно. Завтра должны доставить 2 его книжки на русском. А эти стихи -- из антологии поэзии Латинской Америки из серии БВЛ.


РАЗМЕРЕННО-НЕЖНО...

Размеренно-нежно дул ветер весенний,
и  крылья  Гармонии  тихо  звенели,
и слышались вздохи, слова сожалений
в рыданьях задумчивой виолончели.

А там,  на террасе,  увитой цветами,
звенели мечтательно лиры Эолии,
лишь дамы коснутся парчой и шелками
высоко  поднявшейся  белой  магнолии...

Маркиза Евлалия с улыбкой невинной
терзала соперников двух своенравных:
героя   дуэлей,   виконта-блондина,
аббата, в экспромтах не знавшего равных...

А рядом — бог Термин с густой бородою
смеялся, лозой виноградной увенчанный,
блистала Диана нагой красотою —
эфеб,  воплотившийся в юную женщину.

Где праздник любовный — в самшитовой чаще,—
аттический цоколь.  Там быстрый Меркурий
протягивал к  небу свой  факел  горящий;
Джованни   Болонский — отец   той   скульптуре.

Оркестр волшебство разливал неустанно,
крылатые   звуки   лились   безмятежно,
гавоты летучие с чинной паваной
венгерские скрипки играли так нежно.

Аббат и виконт полны страшной обиды —
смеется,   смеется,   смеется   маркиза.
Ей прялка Омфалы, и пояс Киприды,
и стрелы Эрота даны для каприза.

Беда,  кто  поверит  в  ее  щебетанье
иль  песней  любовной ее  увлечется...
Ведь, слушая повесть тоски и страданья,
богиня   Евлалия   только   смеется.

Прекрасные   синие   очи   коварны,
они  удивительным  светом  мерцают,
в зрачках — точно отблеск души лучезарной —
шампанского светлые искры сверкают...

А там маскарад.   Разгорается  бурно
веселье, растет и растет,  как лавина...
Маркиза без слов на подол свой ажурный
роняет,   смеясь,   лепестки  георгина.

Как смех ее звонкий журчит и струится!
Похож  он на  пение птицы веселой.
То   слышишь — в   стаккато   летит   танцовщица,
то — фуги   девчонки,  сбежавшей из школы.

Как птица иной раз, начав свое пенье,
под  крылышко  клюв  свой  кокетливо  прячет,—
вот так и маркиза, зевок и презренье
за веером спрятав, влюбленных дурачит.

Когда же арпеджо свои Филомела
по саду рассыплет, что дремлет безмолвно,
и лебедь прудом проплывет,  снежно-белый,
подобно  ладье,  рассекающей волны,—

маркиза   пойдет,   затаивши   дыханье,
к  беседке  лесной,   виноградом  одетой;
там  паж  ей  влюбленный  назначил  свиданье,—
он паж, но в груди его сердце поэта...

Бельканто певца из лазурной Италии
по ветру в адажьо оркестра несется;
в  лицо  кавалерам  богиня  Евлалия,
Евлалия-фея  смеется,  смеется.

... То не при Людовике ль было в Версале,
когда при дворе правил жизнью Амур,
когда вкруг светила планеты сияли
и розою в залах цвела Помпадур?

Когда в менуэте оборки сжимали
красавицы нимфы  в  прозрачных  руках
и музыке танца небрежно  внимали,
ступая на красных своих каблучках?

В то время,  когда в разноцветные ленты
овечек своих убирали пастушки
и слушали верных рабов комплименты
версальские  Тирсы и Хлои-подружки.

Когда   пастухами  и   герцоги   были,
галантные   сети   плели   кавалеры,
в венках из ромашек принцессы ходили,
и кланялись синие им камергеры?

Не знаю, как сад этот чудный зовется
и годом каким этот миг был помечен,
но знаю — доныне маркиза смеется,
и смех золотой беспощаден и вечен.

(Перевод   А.    Старостина)

ВАРИАЦИИ

Ты здесь, со мной, и вновь в твоем дыханье
я  чую  воскурений древний дым,
я слышу лиру, и в воспоминанье
опять встают Париж, Афины, Рим.

Дыши в лицо, пусть кружат роем пчелы,
сбирая с кубков олимпийских дань,
полны   нектара   греческие   долы,
и Вакх, проснувшись,  будит смехом рань.

Он  будит   утро  золотой  Эллады,
сжимая тирс,  увенчанный плющом,
и   славят   бога  пляскою   менады,
дразня   зубами   и   карминным   ртом.

Вакханки  славят  бога,  тают  росы
вокруг костра,  рассвет жемчужно-сер,
и  от  огня  румяней  рдеют  розы
на пестрых шкурах бархатных пантер.

Ликуй,  моя  смешливая подруга!
Твой   смех — вино   и   лирные   лады,
у Термина он треплет ветром юга
кудель   длинноволосой   бороды.

Взгляни, как в роще бродит Артемида,
сквозя меж  листьев  снежной наготой,
как ищет там Адониса Киприда,
с сестрою  споря нежной белизной.

Она как роза на стебле, и нарды
в себя вбирают пряный аромат,
за  нею  мчатся  свитой  леопарды,
за   ней   голубки   белые   летят...

*

Ты любишь греков? Ну, а я влюбленно
смотрю  в  таинственную  даль  веков,
ищу  галантных   празднеств   мирт   зеленый,
страну Буше из музыки и снов.

Там  по  аллеям шествуют  аббаты,
шепча маркизам что-то на ушко,
и о  любви  беспечные  Сократы
беседуют   лукаво   и   легко.

Там,   в  изумрудных   зарослях  порея,
смеется  нимфа   уж   который  год
с  цветком   аканта,   мрамором  белея,
и   надпись   Бомарше   на   ней  живет.

Да,  я люблю Элладу, но другую,
причесанную  на  французский  лад,
парижскую  нескромницу,   живую,
чей резвый ум на игры тороват.

Как хороша в цветах, со станом узким
богиня Клодиона! Лишь со мной
она лопочет тихо по-французски,
смущая  слух  веселой болтовней.

Без размышлений за Вердена разом
Платона и Софокла б я отдал!
В Париже царствуют Любовь и Разум,
а  Янус  власть  отныне  потерял.

Прюдомы   и   Оме — тупы   и   грубы,
что мне до них, когда Киприда есть,
и я тебя целую крепко  в  губы
и глаз не в силах от тебя отвесть...

*

Играет мандолина, звуки, плача,
влетают в флорентийское окно...
Ты хочешь, как Панфило у Боккаччо,
тянуть глотками красное вино,

шутя,   внимать   соленым   разговорам
поэтов   и   художников?   Смотри,
как  сладко   слушать  ветреным  сеньорам
о шалостях Амура до зари.

*

Тебе милей Германии просторы?
Песнь  соловья,  луны  белесый свет?
Ты будешь Гретхен, чьи лазурны взоры, —
навеки ими ранен твой поэт.

И  ночью,   волнами  волос  белея
в лучах сребристых,  на крутой скале,
красавица русалка Лорелея
нам пропоет в сырой туманной мгле.

И Лоэнгрин предстанет перед нами
под хмурым сводом северных небес,
и  лебедь,   по  воде  плеща  крылами,
напомнит  формой  шеи   букву  «S».

Вот Генрих Гейне; слышишь, как в дремоте
о берег трется синеглазый Рейн,
и, с белокурой гривой, юный Гете
пьет чудо лоз тевтонских — мозельвейн...

*

Тебя манят земли испанской дали,
край золота и пурпурных цветов,
любовь   гвоздик,   чьи   лепестки   вобрали
пылающую   кровь   шальных   быков?

Тебе цветок цыган ночами снится?
В нем андалусский сок любви живой,—
его дыханье отдает корицей,
а  цвет — багрянец  раны  ножевой.

*

Ты от востока не отводишь взора?
Стань розою Саади,  я молю!
Меня пьянят шелка и блеск фарфора,
я  китаянок,   как  Готье,  люблю.

Избранница,  чья ножка на ладони
поместится! Готов тебе отдать
драконов,   чай   пахучий,   благовонья
и   рисовых   просторов   благодать.

Скажи «люблю» — у Ли Тай-бо немало
подобных слов, его язык певуч,
и  я  сложу  сонеты,   мадригалы
и, как философ, воспарю меж туч.

Скажу, что ты соперница Селены,
Что  даже  небо  меркнет  пред  тобой,
что краше и милей богатств вселенной
твой  хрупкий  веер,   снежно-золотой.

*

Шепни «твоя», явясь японкой томной
из сказочной восточной старины,
принцессой, целомудренной и скромной,
в  глазах   которой  опочили  сны,

той,  что,  не  зная  новшеств  Ямагаты,
под пологом из пышных  хризантем,
сидит недвижно в нише из агата,
и рот ее загадочен и нем...

Или приди ко мне индусской жрицей,
справляющей  таинственный  обряд,
ее  глаза — две  огненные  птицы,
пред ними  даже  небеса  дрожат.

В ее краю и тигры и пантеры,
там раджам на разубранных слонах
все грезятся плясуньи-баядеры
в алмазах и сверкающих камнях.

Или  явись  смуглянкою,  сестрою
той,   что   воспел  иерусалимский  царь,
пускай под нежной девичьей ступнею
цикута с розой расцветут,  как встарь...

Любовь, ты даришь радости любые!
Ты скажешь слово — зеленеет дол,
ты   чарами   заворожила   змия,
что древо жизни некогда оплел.

Люби меня, о женщина! Какая
страна твой дом — не все ли мне равно!
Моя   богиня,   юная,   благая,
тебя любить мне одному дано.

Царицей Савской,  девой-недотрогой
в  моем дворце,   где  розовый  уют,
усни. Рабы нам фимиам зажгут,
и   подле моего   единорога,
отведав мед, верблюды отдохнут.

(Перевод  Г.  Шмакова)

СОНАТИНА

Как печальна принцесса... Что бы значило это?
Ее губы поблекли, сердце скорбью одето;
улыбается грустно; вздох уныл и глубок...
В золотом ее кресле с ней тоска неразлучна,
и   замолк   клавесина   аккорд   полнозвучный,
и  цветок  позабытый  увядает  у  ног.

Бродят павы по саду в их цветном оперенье,
неумолчно болтает о чем-то дуэнья,
рядом, в красных одеждах, сверкают шуты...
Не смеется принцесса их нелепым стараньям,
все глядит на восток, все следит за мельканьем
стрекозы   беспокойной — прихотливой  мечты.

Князь Голконды, быть может, в ее сердце стучится?
Или тот, что примчался в золотой колеснице,
чтоб глаза ее видеть, свет мечтательный их?
Иль король необъятных островов благодатных?
Царь алмазного края? Края роз ароматных?
Принц Ормуза, владетель жемчугов дорогих?

Ей тоскливо и грустно, этой бедной принцессе.
Ей бы ласточкой быстрой пролететь в поднебесье,
над горой и над тучей, через стужи и зной,
по ажурному лучику к солнцу взмыть без усилий
и поэму весеннюю прочитать царству лилий,
в шуме бури подняться над морскою волной.

За серебряной прялкой и с шутами ей скучно,
на волшебного сокола смотрит так равнодушно!
Как тоскливы все лебеди на лазури прудов...
И цветам стало грустно, и зеленым травинкам,
и  восточным  жасминам,   и  полночным  кувшинкам,
георгинам   заката,   розам   южных   садов!

Ах,  бедняжка  принцесса  с  голубыми глазами,
ты   ведь   скована   золотом,   кружевными   цепями...
Замок   мраморный — клетка,   он   стеной   окружен;
на стене с алебардами пятьдесят чернокожих,
в   воротах  десять  стражей,   с  изваяньями  схожих,
пес, бессонный и быстрый, и огромный дракон.

Превратиться бы в бабочку этой узнице бедной
(как печальна принцесса! Как лицо ее бледно!)
и навеки сдружиться  с  золотою мечтой —
улететь к королевичу в край прекрасный и дальный
(как принцесса бледна!  Как  принцесса печальна!),
он зари лучезарней, словно май — красотой...

«Не   грусти,— утешает   свою   крестницу  фея,—
на коне быстролетном мчится, в воздухе рея,
рыцарь; меч свой вздымая, он стремится вперед.
Он и смерть одолеет, привычный к победам,
хоть не знает тебя он и тебе он неведом,
но, любя и пленяя, тебя он зажжет».

(Перевод А.   Старостина)

ХВАЛА    СЕГИДИЛЬЕ

Этой магией метра,  пьянящей и грубой,
то веселье, то скорбь пробуждая в сердцах,
ты,  как встарь,  опаляешь цыганские губы
и беспечно цветешь на державных устах.

Сколько верных друзей у тебя, сегидилья,
музыкальная роза испанских куртин,
бродит в огненном ритме твоем мансанилья,
пряно пахнут гвоздики и белый жасмин.

И  пока фимиам тебе  курят поэты,
мы на улицах слышим твое торжество.
Сегидилья — ты   пламень   пейзажей   Руэды,
многоцветье и  роскошь палитры его.

Ты   разубрана   ярко   рукой  ювелира,
твой   чекан   непростой  жемчугами  повит.
Ты для Музы гневливой не гордая лира,
а блистающий лук, что стрелою разит.

Ты   звучишь,   и   зарей   полыхают   мониста,
в танце праздничном юбки крахмалом шуршат,
Эсмеральды за прялками в платьях искристых
под  сурдинку  любовные  нити  сучат.

Посмотри:  входит в круг молодая плясунья,
извивается,   дразнит   повадкой   змеи.
Одалискою  нежной,  прелестной  колдуньей
ее  сделали  в  пляске  напевы  твои.

О звучащая амфора, Музой веселья
в тебе смешаны вина и сладостный мед,
андалусской   лозы   золотое   похмелье,
соль,  цветы  и  корица  лазурных  широт.

Щеголиха, в каких ты гуляешь нарядах:
одеваешься   в   звуки   трескучих   литавр,
в шелк  знамен на  ликующих  пестрых  парадах,
в песни флейты и крики победных фанфар.

Ты смеешься — и пенится  вихрь  карнавала,
ты танцуешь — и ноги пускаются  в  пляс,
ты  заплачешь — рождаются  звуки хорала,
и текут у людей слезы горя из глаз.

Ты букетом созвучий нас дразнишь и манишь,
о Диана с певучим и дерзким копьем,
нас морочишь ты, властно ласкаешь и ранишь
этим  ритмом,   как  острых  ножей  лезвеем.

Ты  мила  поселянкам,  ты  сельских  угодий
не презрела, кружа светоносной пчелой:
и в сочельник летящие искры мелодий
в поединок вступают с рождественской мглой.

Ветер пыль золотую клубит на дорогах,
блещет в небе слепящей лазури поток,
и растет на испанского Пинда отрогах сегидилья —
лесной музыкальный цветок.

(Перевод   Г.   Шмакова)


jan_pirx: (Default)
Эти стихи крутились в голове ротмистра Барабаша перед боем за предмостное укрепление в Севилье... (роман Брешко-Брешковского "Кровавые паяцы")
АНДАЛУЗЯНКА

                                                   Но в одной Севилье старой
                                                   Так полны наутро храмы
                                                   И так пламенно стремятся
                                                   Исповедоваться дамы.

                                                                   А. Майков

                    Андалузская ночь горяча, горяча,
                    В этом зное и страсть, и бессилье,
                    Так что даже спадает с крутого плеча
                    От биения груди мантилья!

                    И срываю долой с головы я вуаль,
                    И срываю докучные платья,
                    И с безумной тоской в благовонную даль,
                    Вся в огне, простираю объятья...

                    Обнаженные перси трепещут, горят, -
                    Чу!.. там слышны аккорды гитары!..
                    В винограднике чьи-то шаги шелестят
                    И мигает огонь от сигары:

                    Это он, мой гидальго, мой рыцарь, мой друг!
                    Это он - его поступь я чую!
                    Он придет - и под плащ к нему кинусь я вдруг,
                    И не будет конца поцелую!

                    Я люблю под лобзаньем его трепетать
                    И, как птичка, в объятиях биться,
                    И под грудь его падать, и с ним замирать,
                    И в одном наслаждении слиться.

                    С ним всю ночь напролет не боюсь никого -
                    Он один хоть с двенадцатью сладит:
                    Чуть подметил бы кто иль накрыл бы его -
                    Прямо в бок ему нож так и всадит!

                    Поцелуев, объятий его сгоряча
                    Я не чую от бешеной страсти,
                    Лишь гляжу, как сверкают в глазах два луча, -
                    И безмолвно покорна их власти!

                    Но до ночи, весь день, я грустна и больна,
                    И в истоме всё жду и тоскую,
                    И в том месте, где он был со мной, у окна,
                    Даже землю украдкой целую...

                    И до ночи, весь день, я грустна и больна
                    И по саду брожу неприветно -
                    Оттого что мне некому этого сна
                    По душе рассказать беззаветно:

                    Ни подруг у меня, ни сестры у меня,
                    Старый муж только деньги считает,
                    И ревнует меня, и бранит он меня -
                    Даже в церковь одну не пускает!

                    Но урвусь я порой, обману как-нибудь
                    И уйду к францисканцу-монаху,
                    И, к решетке склонясь, всё, что чувствует грудь,
                    С наслажденьем раскрою, без страху!

                    Расскажу я ему, как была эта ночь
                    Горяча, как луна загоралась,
                    Как от мужа из спальни прокралась я прочь,
                    Как любовнику вся отдавалась.

                    И мне любо тогда сквозь решетку следить,
                    Как глаза старика загорятся,
                    И начнет он молить, чтоб его полюбить,
                    Полюбить - и грехи все простятся...

                    Посмеюсь я тайком и, всю душу раскрыв,
                    От монаха уйду облегченной,
                    Чтобы с новою ночью и новый порыв
                    Рвался пылче из груди влюбленной.

                    1862

(Всеволод Крестовский)

                                  
jan_pirx: (Default)
Да, этот сложный мир, увы, таков:
в нем тьма глухих, но больше в нем незрячих.
Издревле состоит он из горячих
аплодисментов и холодных слов.

Да, здесь что ни квартира, ни гнездо,
то зряшный плач и жалкая улыбка.
Увы, на белом свете очень зыбко
все то, что рассчитали от и до.

Когда бы мир не затопило словом,
нашлось бы место в нем идеям новым,
в которые реальность влюблена,

как влюблены в цветы и в листья весны,
как в пену влюблены сырые весла,
как в поцелуй невесты -- тишина.

(Бальдомеро Фернандес Морено)
-- перевод С. Гончаренко

Palabras

Me borré el doctor
hace mucho tiempo.

Borré la inicial
de mi nombre feo.

No quiero ser nada
ni malo ni bueno.

Un pájaro pardo
perdido en el viento.

Profile

jan_pirx: (Default)
jan_pirx

February 2017

S M T W T F S
   1 23 4
5 6 78910 11
12 13 1415 16 17 18
19 202122232425
262728    

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 26th, 2017 02:33 pm
Powered by Dreamwidth Studios