jan_pirx: (Condor)
Продолжаем изыскания. Возможно, что "толстоевского" произвели не у нас, хотя, возможно, и не без помощи "Ю.-В."
Саша Черный в "Русской газете" за 13 ноября 1924 года ("Хорошие авторы") писал:
"Но все мы были прекраснодушными идиотами: мы верили, как романтические поповны, что над каждой четкой прекрасной страницей, над всей этой каллиграфически-великолепной словесностью парит Ангел добра, правды и справедливости. В деснице — грозный, карающий неправду меч, в шуйце — голубой батистовый платок для осушения слез всех скорбящих и затравленных. Что ж, стыдиться ли нам этой детской веры сегодня?..

И вот здесь, за рубежом, сколько раз мы с вами тайно подымали глаза к знаменитым парнасцам-европейцам. Не к Лиге наций, корректно регистрирующей погромы и разгромы государств, идеологий и количество оторванных голов, не к конференциям дипломатов, притворяющихся, что тигр, если ему дать небольшой заем и сделать маникюр, станет настоящим вегетарианцем… Запах нефти заглушил запах крови — какая уж тут к черту сентиментальность!

Но знаменитые европейцы молчали. Мелкий шершавый эпизод с бурами привлек в свое время к себе больше внимания, чем гибель колоссальной страны, родины Толстого и Достоевского («Толстоевского», по утверждению одного европейца-интеллигента).

Примиримся мы и с этим. Не клянчили, вырванных ноздрей не демонстрировали, ничего не просили ни для себя, ни даже для осиротелых русских детей. Обходились своими силами. Кто надорвался, кто сгорел, как Л. Андреев со своим «S. О. S.», другие — «там» в СССР молчали и молчат, сдавленные красным намордником.

Впрочем, не все евразийские парнасцы безмолвствовали. Уж лучше бы все! То один, то другой из них слетает на неделю в комфортабельном аэроплане в страну красной лучины, вставит розовый монокль в глаз и сразу все поймет и всему поверит. Электрификация, города-Афины, университеты для Катюш Масловых, крестьяне читают Уэллса в подлиннике, и в каждой избе девушки на серпах и молотах играют пролетарские гимны. Гид из породы Чуковских все это, разумеется, объяснит и даже не улыбнется, — привык уж.

А потом, вернувшись, в тиши своей барской виллы, семидневный Одиссей в поучение нам, бездомным, коренным русским гражданам, надменно ухмыляясь, напишет, что «Советы — лучшая власть в мире» (для нас, конечно, — не для него), что мы, слепые кроты, ничего не понимаем, что на его глазах ни разу никого не удавили, а он верит только «собственным глазам». С таким же успехом он должен был бы отрицать и татарское иго, и нашествие гуннов на Европу, и прекрасные дела Нерона, и сожжение Гуса, и многое другое, что он «собственными глазами» не видел.

Господи, до чего тошно писать об этом! Все ведь они, словно на подбор, тончайшие скептики, люди с рентгеновским, проницающим насквозь зрением. Отчего же наши — Тургенев, Глеб Успенский, Толстой и иные, попадая за границу, не слепли, не пресмыкались, становились еще зорче и сдержаннее? А ведь СССР — грубо размалеванный лубок в сравнении с той Европой, которую большим русским людям приходилось видеть."
Кто был этот "европеец-интеллигент", мы не знаем, но, очевидно, что Саша Черный имеет в виду кого-то из иностранцев.
И о Набокове. "Приглашение на казнь" было напечатано в "Современных записках" в середине 30-х годов. А в 1959 году сын Набокова Дмитрий выполнил согласованный с отцом перевод романа ("Invitation to a Beheading", но, по словам Владимира Набокова, на родном языке он сказал бы "Приглашение на отсечение головы", "Invitation to a Decapitation"). В предисловии к английскому переводу Набоков и играет в имена (см. ниже). Обратите также внимание на стоящие рядом: "Pushkin, Ruskin". А где-то в другом месте Набоков вводит в игру фамилию Gogolevsky.

Read more... )
Я думаю, Берберова именно это предисловие имела в виду, когда писала о Набокове: "взять все, что можно у знаменитого автора, а потом сказать, что он никогда не читал его."
Цитата целиком... )

Еще один источник обсуждаемой нами амальгамы - Сабанеев:
"Профессор Иван Алексеевич Каблуков был в своем роде знаменитостью в Москве.

Знаменит он был не как профессор и не как ученый-химик, а в чисто обывательском плане: как человек со странным и смешным недостатком речи: он перепутывал слова, начало одного слова приставлял к концу другого так, что получалось: «палка с набалдым золоташником». Это случается и со всеми людьми, но у Каблукова это было постоянно и систематически, так что его речь приобретала характер совершенно карикатурный и неудобопонятный. Делал он это совершенно непроизвольно, очень этого своего недостатка стеснялся и от стеснения только путал еще больше. Для профессора это свойство было вовсе неудобно, но зато оно составило ему анекдотическую известность даже за пределами Москвы.

Read more... )
Кроме того, он — большой почитатель музыки — объявил, что слышал симфонию Мендельховена, и, продолжая разговор об Америке, сообщал, что «в Америке очень почитаемы русские вели… э-э…кие писатели, как, например… Толстоевский…»

Read more... )

К сожалению, я не могу передать тех чисто «каблуковских» вариаций имени Джона Гопкинса, которыми он сразу ошарашил аудиторию, ибо они совсем неудобны для печати. Скажу только, что он долго пытался выпутаться из этих трех сосен, где он заблудился, — но безуспешно: каждый раз выходило все не то и все более непристойно — аудитория помирала со смеху. Каблуков смущался и краснел. Наконец он отчаялся и замолк — публика так и не услышала имени университета в должном произношении."

(Леонид Леонидович Сабанеев [сын охотника]. "Воспоминания о России". (Очерк "Чудаки" печатался с продолжением в трех номерах "Нового русского слова" в 1953--1954 гг.)

А Марк Вишняк писал:
"Недостаточно знавших большевизм иностранцев могло потянуть на "капусту" после рафинированной культуры Запада. Бетран Рассел и Уэльс раньше других соблазнились и быстрее других, раскусив большевистский "орешек", в ужасе от него отпрянули.

Но их пример и предостережения не удержали других - Макса Истмэна, Артура Кестлера, Андрэ Жида, Игнацио Силонэ и тысячи менее известных, в разное время на своем опыте переживших соблазн большевизма. Чем дальше во времени, тем меньше, казалось бы, было оснований прельщаться Октябрем.

Однако, такие люди, как Ромэн Ролан, Уэббы, Бернард Шоу, сэр Бернард Пэре, Харольд Ласки до конца дней своих сохранили более чем терпимое, порою даже восторженное отношение к "Великому Октябрю". Старички Уэббы, на что, казалось бы, безобидные кооператоры и фабианцы открыли в Октябре даже особую "советскую цивилизацию", - которая больше напоминает давно исчезнувшую, нежели еще небывалую.

Иностранцев с их представлениями о русской или славянской душе - по "Толстоевскому" - еще можно понять, если не простить. Но что сказать о русских антибольшевиках, в той или иной форме политически капитулировавших перед большевиками?

И не только 30 лет тому назад, а и в сравнительно недавнем прошлом? Перелеты таких лиц, как Ключников и Путилов, Алексей Толстой и Святополк-Мирский, Слащев и Сухомлин, можно объяснить их личными свойствами. Но как объяснить перемену позиций или временные срывы таких людей, как Кускова, Пешехонов, Милюков, Маклаков, Бердяев, Питирим Сорокин, - называю только наиболее известные и лично безупречные имена - нашедших, каждый на свой лад, основания к отказу от былой непримиримости к большевизму?

Ослепленный, правда на очень короткий срок, советскими победами, В. А. Маклаков признал "октябрьские приемы" более действительными, чем "свободы февральской эпопеи" и не только для создания полицейско-государственного аппарата, но и - "для социальной справедливости". П. Н. Милюков в течение десятка лет доказывал - и подчеркивал типографским способом, - что "непримиримость (к большевикам) для нас не только тактическая директива, а и категорический императив" (см. "Эмиграция на перепутьи")."
jan_pirx: (Condor)
Известно, что в конце 20-х псевдонимом "Ф. Толстоевский" подписывались Ильф и Петров (в частности, в "Чудаке").
Но откуда словечко вошло в эмигрантский лексикон?
В рецензии Бицилли в №7 "Нового Града" за 1933 год читаем:
"Нѣт ничего легче как раздѣлаться с мыслью великих «inadaptés», каковы Руссо, Достоевскій, Ницше, подходя к ней с психологическими, психоаналитическими, психіатрическими предвзятостями — и ничего методологически беззаконнѣе. И столь же беззаконно — оцѣнивать чью-либо мысль, отправляясь от оцѣнки дѣйствительных, или возможных, ея «вліяній». Кант и Крупп, К. Леонтьев — и Союз Русскаго Народа, Ж. де Мэстр — и «la chambre introuvable», Руссо и Марат, или Руссо и «Indiana» — всѣм этим сближеніям одна цѣна, та же, что и новомодному: Толстой, Достоевскій — и тов. Сталин, причем, как это хорошо замѣтил недавно В. Вейдле, Толстой и Достоевскій обращаются в «Толстоевскаго». Автор увидѣл подлиннаго де Мэстра, но не увидѣл его эпохи."
На Вейдле ссылается и Нина Берберова: "До сих пор в советской критике Мопассан считается “новой французской литературой”, – а в эмигрантской критике Толстым и Достоевским (Толстоевским, по остроумному определению В. Вейдле) орудуют без поправки на время." (Новый журнал, книга 66, 1961).
Василий Яновский в "Челюсти эмигранта" пишет: "В порыжевших башмаках они топтались у чужого котла, подкармливаясь, часто не по заслугам, и норовя в благодарность преподать непонятливым иностранцам урок в политике, праве, морали, совести, организации земных и небесных учреждений. Вселенский анекдот, подчеркнутый еще тем, что русские в серьезных делах истории, религии, права, неизбежно ссылались на литературные произведения. "Причем тут Толстоевский -- недоумевали серые иностранцы: -- Мы говорим о конституции, суде, железных дорогах, налогах, учебных заведениях, сексе, а вы уже опять пустились в пляс от литературной печки". Причем, Богдан, к ужасу своему, все чаще и чаще видел, что гениальная отечественная словесность уводит именно в ту трясину, откуда с ядовитым бульканьем выделяется большевизм." (Новый журнал, книга 49, 1957).
Геннадий Озерецковский в своей книге "Русский блистательный Париж до войны. Организации. Философы. Писатели. "Простые смертные". Любовь" (Париж, 1973) дважды (на стр. 20 и стр. 130) приводит один и тот же анекдот: "Только отдельные русские, как Шаляпин или Рахманинов нашли достойное место и еще Мережковский, легкий на перо и на сюжет. И будто французы говорили, что у русских есть два писателя: Толстоевский и Мережковский". "Даже трудно сказать, кто из них, муж или она, были более талантливы. Мережковскй больше "шумел". И, в частности, во Франции много писал. Ходил анекдот про среднего француза, -- что де у русских есть два знаменитых писателя: Толстоевский и Мережковский".
К сожалению, мне так и не удалось найти первоисточник "остроумного определения" Владимира Вейдле. Скорее всего, искать его нужно в периодике начала 30-х годов.
jan_pirx: (Condor)
Следующий "юбилей" надвигается, на котором собираются "примирять". О юбилеях и damnatio memoriae Владимир Вейдле говорил почти 50 лет назад. Аудиозапись см. здесь.
jan_pirx: (Condor)
Окончание. Предыдущий раздел см. здесь

Общедоступное в изысканном. — Литература западных стран давно уже расслоилась, в отличие от нашей, по крайней мере на три слоя, по степени образованности читателей. Уже Стендаль, вовсе ведь не какой-нибудь эсотерический автор, постоянно подчеркивал, что пишет для «счастливого меньшинства». «Модернисты», как бы это понятие ни расширять, даже и у нас, о «широкой публике» не заботились. Они были правы. Для полуинтеллигентных масс ничего хорошего не напишешь. Беда только в том, что массового успеха и больших денег не добьешься, покуда пишешь не для масс. Тут и «поп» не пригодится, поскольку его от модернизма не совсем отклеили. Одно остается спасенье, один способ расширить успех и повысить тираж: изысканное следует подсластить или подперчить общедоступным. Вот как? Каким же это? Да тем самым, которое неотесанные наши предки, в грубости своей называли недипломатически похабщиной.

Read more... )

Festival Apocalypse. — По евангелию от Марка, только что (весна 1975) им изданному (этот Марк — аббат, и сама фамилия его — Орэзон — молитвенная) заповедь любви, Спасителем преподанная ученикам Его и всем нам, не такая уж в воздухе висящая, лишенная всякой конкретности, бесполая даже, как представлялось иным еретикам. Не бесполая эта любовь, а од-но-по-лая! Отсюда и вся эта их интимность, преданность, верность... Поняли? Да и, как известно, апостол Павел...

Слышал, что в нашем веке некто, угощенный колбасой из человечины, умер под утро от нервной рвоты.

Выхожу из метро на бульваре Сен-Жермен и вижу — нет, не аббата и не того покойника; вижу большие буквы на афише Festival Apocalypse — оратория с хором и оркестром, исполняемая там-то, тогда-то. Не пошел. Удовольствовался гениальностью названия. Именно: фестивал! Жить стало лучше, жить стало веселей! А все таки косматый проповедник прав. Времени больше не будет.

Владимир Вейдле
jan_pirx: (Condor)
Давно уже, а кажется, недавно совсем, слушал по радио в чтении автора "Безымянную страну".
Попытался найти в интернете полную запись, но нашел только отрывок, который находится здесь.
Не могу согласиться только, что медицина развивалась у нас без разрыва -- это совсем не так... Разгром русской медицины начался сразу после прихода к власти большевиков, когда недоучку Семашко и иже с ним поставили править ею.
Профессура разбежалась, многие умерли от голода и холода, часть ушла в эмиграцию.
На факультеты стали брать недоучек. Организовали "Медсантруд", когда санитары стали командовать врачами.
Приват-доцентов (нынешних ассистентов) сразу сделали профессорами, если стаж более 6 лет -- старая профессура растворилась в этом молодняке. На старые кафедры с традициями назначили неизвестно откуда вынырнувших глухих провинциалов.
Аресты и чистки не пощадили эту, казалось бы, далекую от политики область.
Очень сильным ударом было отделение медицинских факультетов от университетов и преобразование их в "медицинские институты" -- как случилось с нашим факультетом, из которого сделали "1-й мед"... Это было примерно в 1930 году. Тогда же начали экспериментировать с анонимными научными бригадами. Постепенно умерли научные общества (примерно к 1940 году).
Зубры вымерли, на смену им пришла, как бы это лучше сказать?... Разная мелочь...
jan_pirx: (Condor)
Продолжение. Предыдущий раздел см. здесь.

Осквернение свободы. — Таково: настоящее имя всего, чем так усердно тешатся граждане всех — уже немногих — свободными остающихся стран. Молодые, большей частью, граждане; но при аплодисментах, попустительстве или смущенном молчании старших. Как будто хорошие деньги им всем платят, и зрителям, и актерам, чтоб они наглядно всем безлагерным и безполитграмотным державам показали, насколько их свобода непристойна, уродлива и глупа.

Read more... )

Но и какая странная идея культуры! Вовсе без этики. Ничего кроме эстетики и престижа образованности. Люди такой никогда до нашего времени не знали. Достоевский об этом превосходном, высокого дара — и столь любившем Достоевского — писателе мог бы только сказать, как о Лямшине, в «Бесах», «у мерзавца был талантик».

Владимир Вейдле

jan_pirx: (Condor)
Продолжение. Предыдущий раздел см. здесь

А победа за кем? — Кто кого переплюнул и одолел? Классизм, классизм! Расистский близнец очень много народу уморил, но классистский еще во много раз больше. Экспроприатор оказался хитрее маляра. Тот открыто пообещал, что всех евреев истребит, и лагеря, куда он их сажал, так и считались лагерями смерти, тогда как его соперник свои лагеря исправительными называл и морил там людей с толком и расстановкой, так что многие там умирали как будто и своей смертью, хоть на деле и вовсе не своей. Сажал он туда без соблюдения не только расовых, но, парадоксальным образом, и классовых различий, чем всему миру преимущество классизма над расизмом и доказал. Кроме того, в союзе с демократиями воевал и провозгласил себя не каким то там Вождем одних германцев или арийцев, а Отцом всех решительно народов, как домашних своих, так и присоединенных или которых удалось бы в будущем присоединить. Какая универсальность! Какой никаких дискриминаций не признающий гуманизм! Один французский католический и консервативный автор нынче еще (!) в этом именно видит разницу между коммунизмом и «фашизмом», как он выражается, по указке, данной Западу из Москвы. Идеал коммунизма, видите ли, равенство, а «фашизма» — неравенство. Неправда. Идеал одного близнеца — равенство (или равноправие, или равенство в бесправии) всех повинующихся Фюреру представителей высшей расы, после истребления низших рас. Идеал другого — такое же равенство всех повинующихся Отцу или, скромней выражаясь, партийному руководству, единомыслие исповедующих граждан, после истребления или заключения в лагеря и сумасшедшие дома всех несогласных с партийным руководством, всех «инакомыслящих». Гуманность обоих идеалов совершенно одинакова. А до гуманизма, с полным уравненьем несовместимого, обоим близнецам никакого дела нет.

Read more... )

Опошление символов. — Как бы вы думали? Кто отказался от защиты французского знамени? Пальцем, чтоб из грязи его поднять не пошевелил? — Духовный потомок Короля-Солнца, восстановитель французской боевой и гражданской чести, доблестный военачальник, гордость нации, оплот государства Шарль де-Голль.

В мае 68-го года студенты Сорбонны очень ревностно хоть и не очень опрятно инсценировали, тут же на месте, Революцию, — то ли прелюдию к ней разыграв, то ли пародию на нее. Сорваны были при этом трехцветные французские флаги с крыш или башен правительственных зданий и заменены черными, или красными с серпом и молотом. Президент Республики вернулся из Румынии, выслушал доклад о событиях, но никаких мер к возвращению национальных знамен на прежние места принять не повелел. Почему? Из человеколюбия? Очень возможно. Без стрельбы дело бы не обошлось. Когда очистили старательно загаженные аудитории Сорбонны, тогда конечно и флаги заменили. Но добрую неделю развевались над Парижем — правда, не над Елисейским дворцом — красные и черные. И вышло так: для взбунтовавшихся студентов они что то значат, в то время как трехцветный, для Франции, для Президента Республики не значит ровно ничего. А ведь не избежать было бы расстрела — или сумасшедшего дома — анархисту, который поднял бы черное знамя над Кремлем, — пусть всего лишь и нижегородским. Национал-социалисты, в том числе и московские, верны топору, а в демократах больше нет ни костей, ни мускулов. И отдают они на поругание свои знамена.

Владимир Вейдле

jan_pirx: (Condor)

Продолжение статьи Владимира Вейдле "Из архивов страшного суда". Начало см. здесь. Мне пока не удалось найти роман-источник притчи о перехвате пломбированного вагона, хотя я честно пытался это сделать. Просмотрел много статей по французскому "sci-fi". Теперь много чего знаю о способах перемещения во времени, важности учета всех деталей, в том числе бытовых, при планировании экспедиции, возможности или невозможности перемещения во времени предметов и техники, решении проблем языкового общения с туземцами, -- но нужного романа не нашел. Тогда зашел с другой стороны: посмотрел списки книг членов Французской академии. В отличие от Шведской академии, "бессмертных" там не 18, а 40. И опять неудача. Лев Тарасов ("Анри Труайя") много писал на русские темы. В 1973 году вышла завершающая часть его трилогии "Наследники будущего" "Белый слон". Русская революция -- центральная тема "Белого слона". Самого романа у меня нет, но вряд ли бы Анри Труайя поместил в свой роман подобную "притчу", а Владимир Вейдле позволил бы себе такой выпад против собрата-эмигранта, пусть и полностью натурализовавшегося... Революция и гражданская война в России -- одна из тем "белогвардейца" Жозефа Кесселя, еще одного "бессмертного".  В начале 70-х он выпустил книгу "Смутное время", но это авантюрные мемуары о личном опыте русской гражданской войны. Зачем ему нужны  некие американские "попаданцы" (эх!, не люблю это словечко...). Автором авантюрных исторических романов был племянник Кесселя Морис Дрюон (в связи с этим не совсем чуждый русской теме). Но и у него я не нашел подходящего романа. Историк вишизма-голизма Робер Арон? Теоретически возможно, но подходящей книжки я у него не нашел. Еще одна кандидатура -- нелюбимый Владимиром Вейдле "научник" Луи Лепренс-Ренге, по которому он прошелся дальше в этой же статье. Но историософский опус Лепренса "Волшебное зелье" появился после 1975 года... Еще один кандидат -- полуамериканец Жюльен Грин, но и у него я пока не нашел нужного сюжета...


--- текст статьи Владимира Вейдле ---

        Белый дом, спасенный красной армией.
— Друг у меня был среди французских писателей. Не скажу, чтоб очень близкий друг, но все таки не раз и не два доказавший мне искреннее свое, как я убежден, расположенье. Умница он, и мастер языка. Я был рад и польщен, когда общие друзья предложили мне принять участие в подписке на поднесение ему шпаги, по случаю его избрания во Французскую Академию. И вот вышла, в конце прошлого года, его новая книга, остротой фантазии отмеченная, блестящая, как всегда. Прибегает он тут (как и прежде это делал) к науке, чтобы дать разбег воображению. Чуть, однако, России коснувшись, оборвалась, в дребезги разбилась его мысль. С печалью гляжу на ее осколки.

Группа американских ученых отплывает во времени назад, чтобы нить истории пересечь между нашим Февралем и Октябрем. Им удается перехватить пломбированный вагон, который доставлял Ленина в будущий Ленинград. Октябрь не состоялся. Но вернувшись в сегодня, с ужасом видят они знамя со свастикой, реющее над Белым Домом.

Милый друг, разве Вы не знаете, что русская армия, а не красная (и не французская) спасла Францию, ценой гибели лучших своих сил, осенью четырнадцатого года? Отчего же, оставаясь русской, не справилась бы она с Гитлером тридцать лет спустя? Да и справилась она с ним — не без помощи все-таки Америки, неправда-ли? — именно потому, что несмотря на всех парткомов и на всю киноварь, осталась, в боеспособности своей и выносливости, русской. А если б России не было, если б она хранила нейтралитет, если б Гитлер ее ненадолго (представить себе нельзя чтоб надолго) покорил, неужели Вы думаете, что не одолел бы его англо-саксонский мир, — вместе с восставшей (при третьем моем варианте) не красной, а румяна свои смывшею Россией? Плохо Вы знакомы, милый друг, хотя бы только с маленькою Англией. Я там был перед самой войной и тотчас после нее. Знаю, что не появился бы там Петэн, и что де-Голль был бы ей ненужен. Не сердитесь. Я Вас даже и с первым поздравляю, не говоря уж о втором. Но притчу Вашу, пожалуйста, вырежьте, для второго издания, из книги.

Самое грустное, увы, это что я такого письма не пошлю. Если б коренным был французом, сражался на Марне, убегал с линии Мажино, тогда, пожалуй, оказал бы он мне внимание. А этак, мыслей моих не заметит, чувств в письме моем будет искать, да и найдет непременно такие, каких вовсе я не чувствую. Анти-красные чувствую, но ведь кто же их на Западе от анти-русских умеет отличать? Да и анти-лубочные от каких-нибудь анти-французских, анти-американских, анти-люксембургских...

Прощайте, милый друг. Не говорю я Вам ничего, молчу. Вы написали чепуху; но я Вас уважаю и люблю по-прежнему.

Read more... )

Он говорил о будущем французского языка и литературы на этом языке. Для французов, утверждал он, будущего этого попросту нет; есть оно только для говорящих по-французски негров. Им суждено язык этот и литературу полностью обновить и омолодить. Произойдет обновление это уже в силу совсем не свойственных белым жизненных представлений и оценок, благодаря которым изменится вся образная структура языка. Так например, все белое, светлое нами оценивается положительно, ими же, вследствие цвета их кожи, отрицательно, и наоборот... Cher maître, чуть не крикнул я ему из зала, остановитесь! Но удержался, и он доплел свою ерунду до нелепого конца. Прения по его докладу были перенесены на следующий день и, по случаю его отъезда, не состоялись. Не успел я ему сказать, что ведь и для негра солнце светит днем и жизнь земле дарует, что не филин он ночной и что едва ли гробовая тьма превыше всего светлого его пленяет. Впадают в детство, нужно думать, западные интеллигенты от двойного презренья к буржуазности своей и белизне. Но и малое дитя способно было бы сообразить, насчет ночи и дня, то, чего Сартр не соображает.

Владимир Вейдле

jan_pirx: (Condor)
Сегодня закончил читать очень искреннюю и совсем неполиткорректную статью Владимира Вейдле "Из архивов страшного суда" (НЖ, книга 119). Поскольку она не вошла ни в один из изданных в последние годы сборников, спешу поделиться некоторыми цитатами...

ИЗ АРХИВОВ СТРАШНОГО СУДА

«Мир кончается, кончина приближается, Антихрист нарождается, страшный суд надвигается».

«Жить стало лучше, жить стало веселей».

"Е quindi uscitnmo a riveder le stelle".

Пояснение эпиграфов. — Миру предрекал кончину, в первые годы нашего столетия, на главной площади уездного городка, «проповедником» прозванный «мужик с волосами по плечи, с острым волчьим взглядом, в мороз и распутицу шлепавший босиком». Всегда ту же самую начинал он этими словами проповедь, как поведал о том Роман Гуль, в самом начале автобиографии своей «Конь рыжий».

Отвечают этому пророчеству, хотя с виду и навыворот, знаменитые слова одного из двух сверхпалачей, само появление которых уже свидетельствовало о его нелживости. Как свидетельствует о том же и тысячекратное повторение этих или равносильных им слов, на всех языках, вершителями судеб, как уже посаженного под замок, так еще и резвящегося на свободе человечества.

Итальянские слова — последний стих «Ада». Вергилий и Данте выходят из кромешной тьмы. Они увидят звезды, выползши из адской воронки, у подножия горы Чистилища. Все чаще, вроде мольбы, приходит мне на память этот стих. И с безнадежностью породнясь, еще надеешься — или мечтаешь о надежде.

Концы двух войн. — Первая кончилась безрассудным расчленением Австро-Венгрии (вместо превращения ее в федерацию свободных государств), преступным использованьем победы над Германией, породившим Гитлера и сделавшим его демократический триумф неизбежным; падением Российской Империи, — но не просто ее падением, а допущенным союзниками разгромом ее культурного, не говоря уже о правящем ее слое, и превращением ее в противоевропейскую, не евразийскую даже, а марксазийскую деспотию. Если бы западные державы предотвратили это превращение, которое они вполне могли предотвратить, вторая война тем самым была бы предотвращена, и европейский мир избежал бы того положения, в котором нынче он находится.

Вторая война кончилась позорной выдачей Сталину так называемой восточной Германии (до Веймара, города Гете, включительно), всей Польши (вместе с отданными ей, взамен литовских, немецкими землями и городами), всей Чехословакии, Венгрии, Румынии, Болгарии, да еще и множества русских, «избравших свободу», но которых тем не менее бросили в ненасытную сталинскую пасть. Как это не догадался он переименовать Веймар в Сталинбург, раз его англо-саксонские друзья разрешили ему превратить город Канта, в город — ах ты Господи — Калинина. Впрочем, условия раздела Европы вскоре получена была возможность пересмотреть. Атомная бомба в течение двух лет была только у Америки. Прикрикни она, и людоед тотчас проявил бы бездну кротости. Она предпочла так, за здорово живешь, ошпарить адским кипятком несчастную Хиросиму...

Read more... )

Давным давно я это вычитал (Потебня, «Мысль и язык», изд. 1922, стр. 160) и часто с тех пор вспоминал, но всегда применительно к нынешней России. Козьи-то ведь уши были у всех ее новейших царей, начиная с Ленина, а если порой и у прежних, то ведь тогда голову в яму совать, чтоб об этом рассказать близким, хотя бы друзьям, столь уж настоятельной надобности не было. Зато при Сталине, как бы я понял такого брадобрея! Но вот, с некоторых пор, так сгустилась на Западе тьма, такой налет лжи лежит и здесь, незамечаемый никем, на всем, что нам твердят официально или официозно, казенно или оппозиционно (то-есть, сплошь и рядом, еще более казенно), что начинаешь и здесь поверяющих правду земле брадобреев понимать. Засмеют ведь иначе. Слишком уж обидно плечами пожмут. Трижды, трижды, в яму, с азартом, высказал свою правду брадобрей. «Тогда ему стало легче на сердце».

(Владимир Вейдле, 1975)

Profile

jan_pirx: (Default)
jan_pirx

February 2017

S M T W T F S
   1 23 4
5 6 78910 11
12 13 1415 16 17 18
19 202122232425
262728    

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 26th, 2017 02:34 pm
Powered by Dreamwidth Studios